OCR: Ихтик (г. Уфа) ihtik.lib.ru, ihtik@ufacom.ru Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. 2 / Ин-т марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. - 3-е изд., доп. - М.: Политиздат, 1988 - 398 с: ил. ISBN 5-250-00152-I ISBN 5-250-00195-5 ББК 13.2 В77 СОДЕРЖАНИЕ * * Воспоминания, впервые включенные в состав сборника, помечены одной звездочкой; впервые публикуемые на русском языке - двумя звездочками. Ред. П. В. Анненков Из очерка "Замечательное десятилетие" 4 Г. А. Лопатин о своих встречах с Марксом 11 Из записи беседы с Г. А. Лопатиным от 3 ноября 1913 года 16 Г. А. Лопатин Каждому свое 17 Д. И. Рихтер Из воспоминаний "Житейские встречи" 20 М. М. Ковалевский Из статьи "Мое научное и литературное скитальчество" 22 М. М. Ковалевский Встречи с Марксом 28 Н. А. Морозов Поездка к Карлу Марксу 44 Н. А. Морозов Карл Маркс и "Народная воля" в начале 80-х годов 51 Г. В. Плеханов Из статьи "Первые шаги социал-демократического движения в России" 59 Г. В. Плеханов Из статьи "Бернштейн и материализм" 65 * П. Б. Акселърод Из воспоминаний 66 Н. С. Русанов Мое знакомство с Энгельсом 68 А. М. Воден Из воспоминаний 78 Ш. Раппопорт Воспоминания о Фридрихе Энгельсе 96 Р. М. Плеханова Из рукописи "Моя жизнь" 101 * П. Д. Боборыкин Из книги "Столицы мира. (Тридцать лет воспоминаний)" 105 Ф. М. Кравчинская О встречах с Фридрихом Энгельсом 107 Ф. М. Кравчинская Из воспоминаний из 113 ** Стефан Борн Из книги "Воспоминания участника революции 1848 г." 118 ** Себастьян Зейлер Из книги "Восстание 13 июня 1849 г., или Последняя победа буржуазии во Франции" 126 Альфред Мейснер Из книги "История моей жизни" 128 Джордж Джулиан Гарни Об Энгельсе 133 Теодор Фридрих Куно Из воспоминаний 135 Франциска Кугельман Несколько штрихов к характеристике великого Маркса 159 Анселъмо Лоренцо Из книги "Борющийся пролетариат" 196 ** Вильгельм Блос Из книги "Воспоминания социал-демократа" 201 ** Вильгельм Блос Карл Маркс как человек (Письмо редактору журнала "Die Glocke") 205 Юлиус Вальтер Карл Маркс 208 Джон Суинтон Воспоминания о Карле Марксе 210 Эрнест Белфорт Бакс Из книги "Воспоминания и размышления" 215 Марианна Комин Мои воспоминания о Карле Марксе 219 ** Карл Каутский Воспоминания о Марксе и Энгельсе (Из книги "Переписка Фридриха Энгельса с Карлом Каутским") 231 ** Леонард Tayшep В годы исключительного закона против социалистов 248 ** Конрад Шмидт Воспоминания о Фридрихе Энгельсе 252 ** И. Йенсен Воспоминания о встречах с Энгельсом 257 Шарль Виктор Жаклар Из статьи "Международный социалистический конгресс в Цюрихе" 260 Лили Браун Из книги "Мемуары социалистки" 263 Карл Штейнгардт Моя встреча с Фридрихом Энгельсом 265 Макс Вер Из книги "Пятьдесят лет международного социализма) " 269 Примечания 276 Указатель имен 335 Указатель периодических изданий 383 П. В. АННЕНКОВ Из очерка "Замечательное десятилетие" [320] Так, по дороге в Европу я получил рекомендательное письмо к известному Марксу от нашего степного помещика 321, также известного в своем кругу за отличного певца цыганских песен, ловкого игрока и опытного охотника. Он находился, как оказалось, в самых дружеских отношениях с учителем Лассаля и будущим главой интернационального общества *; он уверил Маркса, что, предавшись душой и телом его лучезарной проповеди и делу водворения экономического порядка в Европе, он едет обратно в Россию с намерением продать все свое имение и бросить себя и весь свой капитал в жерло предстоящей революции **. Далее этого увлечение идти не могло, но я убежден, что, когда лихой помещик давал все эти обещания, он был в ту минуту искренен. Возвратившись же на родину, сперва в свои имения, а затем в Москву, он забыл и думать о горячих словах, прозвеневших некогда так эффектно перед изумленным Марксом, и умер не так давно престарелым, но все еще пылким холостяком в Москве[...] * - Международного Товарищества Рабочих. Ред. ** К этой фразе Маркс на своем экземпляре воспоминаний П. Анненкова сделал на полях следующее замечание на французском языке: "Это выдумка! Он ничего подобного не говорил. Напротив, он сказал мне, что вернется к себе для наивысшего блага своих собственных крестьян! Он даже имел наивность пригласить меня поехать вместе с ним!" Ред. Я воспользовался, однако же, письмом моего пылкого помещика, который, отдавая мне его, находился еще в энтузиастическом настроении, и был принят Марксом в Брюсселе очень дружелюбно. Маркс находился под влиянием своих воспоминаний об образце широкой русской натуры, на которую так случайно наткнулся, и говорил о ней с участием, усматривая в этом новом для него явлении, как мне показалось, признаки непод- 4 дельной мощи русского народного элемента вообще. Сам Маркс представлял из себя тип человека, сложенного из энергии, воли и несокрушимого убеждения, - тип, крайне замечательный и по внешности. С густой черной шапкой волос на голове, с волосистыми руками, в пальто, застегнутом наискось, он имел, однако же, вид человека, имеющего право и власть требовать уважения, каким бы ни являлся перед вами и что бы ни делал. Все его движения были угловаты, но смелы и самонадеянны, все приемы шли наперекор с принятыми обрядами в людских сношениях, но были горды и как-то презрительны, а резкий голос, звучавший как металл, шел удивительно к радикальным приговорам над лицами и предметами, которые произносил[...] Контраст с недавно покинутыми мной типами на Руси был наирешительный. С первого же свидания Маркс пригласил меня на совещание, которое должно было состояться у него на другой день вечером с портным Веитлингом, оставившим за собой в Германии довольно большую партию работников. Совещание назначалось для того, чтобы определить, по возможности, общий образ действий между руководителями рабочего движения. Я не замедлил явиться по приглашению. Портной-агитатор Вейтлинг оказался белокурым, красивым молодым человеком, в сюртучке щеголеватого покроя, с бородкой, кокетливо подстриженной, и скорее походил на путешествующего комми, чем на сурового и озлобленного труженика, какого я предполагал в нем встретить. Отрекомендовавшись наскоро друг другу и притом с оттенком изысканной учтивости со стороны Вейтлинга, мы сели за небольшой зеленый столик, на одном узком конце которого поместился Маркс, взяв карандаш в руки и склонив свою львиную голову на лист бумаги, между тем как неразлучный его спутник и сотоварищ по пропаганде, высокий, прямой, по-английски важный и серьезный Энгельс открывал заседание речью. Он говорил в ней о необходимости между людьми, посвятившими себя делу преобразования труда, объяснить взаимные свои воззрения и установить одну общую доктрину, которая могла бы служить знаменем для всех последователей, не имеющих времени или возможности заниматься теоретическими 5 вопросами. Энгельс еще не кончил речи, когда Маркс, подняв голову, обратился прямо к Вейтлингу с вопросом: "Скажите же нам, Вейтлинг, вы, которые так много наделали шума в Германии своими коммунистическими проповедями и привлекли к себе стольких работников, лишив их мест и куска хлеба, какими основаниями оправдываете вы свою революционную и социальную деятельность и на чем думаете утвердить ее в будущем?" Я очень хорошо помню самую форму резкого вопроса, потому что с него начались горячие прения в кружке, продолжавшиеся, впрочем, как сейчас окажется, очень недолго. Вейтлинг, видимо, хотел удержать совещание на общих местах либерального разглагольствования. С каким-то серьезным, озабоченным выражением на лице он стал объяснять, что целью его было не созидать новые экономические теории, а принять те, которые всего способнее, как показал опыт во Франции, открыть рабочим глаза на ужас их положения, на все несправедливости, которые по отношению к ним сделались лозунгом правителей и обществ, научить их не верить уже никаким обещаниям со стороны последних и надеяться только на себя, устраиваясь в демократические и коммунистические общины. Он говорил долго, но, к удивлению моему и в противоположность с речью Энгельса, сбивчиво, не совсем литературно, возвращаясь на свои слова, часто поправляя их и с трудом приходя к выводам, которые у него или запаздывали, или появлялись ранее положений. Он имел теперь совсем других слушателей, чем те, которые обыкновенно окружали его станок или читали его газету и печатные памфлеты на современные экономические порядки, и утерял при этом свободу мысли и языка. Вейтлинг, вероятно, говорил бы и еще долее, если бы Маркс с гневно стиснутыми бровями не прервал его и не начал своего возражения. Сущность саркастической его речи заключалась в том, что возбуждать население, не давая ему никаких твердых, продуманных оснований для деятельности, значило просто обманывать его. Возбуждение фантастических надежд, о котором говорилось сейчас, замечал далее Маркс, ведет только к конечной гибели, а не к спасению страдающих. Особенно в Германии обращаться к работнику без строго научной идеи и положительного учения равносильно с пу- 6 стой и бесчестной игрой в проповедники, при которой, с одной стороны, полагается вдохновенный пророк, а с другой - допускаются только ослы, слушающие его, разинув рот. "Вот, - прибавил он, вдруг указывая на меня резким жестом, - между нами есть один русский. В его стране, Вейтлинг, ваша роль могла бы быть у места: там действительно только и могут удачно составляться и работать союзы между нелепыми пророками и нелепыми последователями". В цивилизованной земле, как Германия, продолжал развивать свою мысль Маркс, люди без положительной доктрины ничего не могут сделать, да и ничего не сделали до сих пор, кроме шума, вредных вспышек и гибели самого дела, за которое принялись. Краска выступила на бледных щеках Вейтлинга, и он обрел живую, свободную речь. Дрожащим от волнения голосом стал он доказывать, что человек, собравший сотни людей во имя идеи справедливости, солидарности и братской друг другу помощи под одно знамя, не может назваться совсем пустым и праздным человеком, что он, Вейтлинг, утешается от сегодняшних нападков воспоминанием о тех сотнях писем и заявлений благодарности, которые получил со всех сторон своего отечества, и что, может быть, скромная подготовительная его работа важнее для общего дела, чем критика и кабинетные анализы доктрин вдали от страдающего света и бедствий народа. При последних словах взбешенный окончательно Маркс ударил кулаком по столу так сильно, что зазвенела и зашаталась лампа на столе, и вскочил с места, приговаривая: "Никогда еще невежество никому не помогло!" Мы последовали его примеру и тоже вышли из-за стола. Заседание кончилось, и, покуда Маркс ходил взад и вперед в необычайном гневном раздражении по комнате, я наскоро распрощался с ним и с его собеседниками и ушел домой, пораженный всем мною виденным и слышанным. Сношения мои с Марксом не прекратились и после выезда моего из Брюсселя. Я встретил его еще вместе с Энгельсом в 1848 г. в Париже, куда они оба приехали тотчас после февральской революции, намереваясь изучать движение французского социализма, очутившегося теперь на просторе. Они скоро оставили свое намерение, потому что над социализмом этим господствовали всецело чисто местные политические вопросы, 7 и у него была уже программа, от которой он не хотел отвлекаться, - программа добиваться с оружием в руках господствующего положения в государстве для работника. Но и до этой эпохи были минуты заочной беседы с Марксом, весьма любопытные для меня: одна такая выпала на мою долю в 1846 году, когда по поводу известной книги Прудона "Система экономических противоречий" Маркс написал мне по-французски пространное письмо, где излагал свой взгляд на теорию Прудона. Письмо это крайне замечательно: оно опередило время, в которое было писано, двумя своими чертами - критикой положений Прудона, предугадавшей целиком все возражения, какие были предъявлены на них впоследствии, а потом новостью взгляда на значение экономической истории народов. Маркс один из первых сказал, что государственные формы, а также и вся общественная жизнь народов с их моралью, философией, искусством и наукой суть только прямые результаты экономических отношений между людьми, и с переменой этих отношений сами меняются или даже и вовсе упраздняются. Все дело состоит в том, чтобы узнать и определить законы, которые вызывают перемены в экономических отношениях людей, имеющие такие громадные последствия. В антиномиях же Прудона, в его противопоставлении одних экономических явлений другим, произвольно сведенным друг с другом и, по свидетельству истории, нисколько не вытекавшим одно из другого, Маркс усматривал только тенденцию автора облегчить совесть буржуазии, возводя неприятные ей факты современных экономических порядков в безобидные абстракции а 1а Гегель и в законы, будто бы присущие самой природе вещей. На этом основании он и обзывает Прудона теологом социализма и мелким буржуа с головы до ног. Окончание этого письма передаю в дословном переводе, так как оно может служить хорошим комментарием к сцене, рассказанной выше, и дает ключ для понимания ее. "В одном только я схожусь с господином Прудоном (NB. Маркс везде пишет: "monsieur Рr."), именно в его отвращении к плаксивому социализму (sensiblerie so-ciale). Ранее его я уже нажил себе множество врагов моими насмешками над чувствительным, утопическим, бараньим социализмом (socialisme moutonnier). Но 8 г. Прудон странно ошибается, заменяя один вид сантиментализма другим, именно сантиментализмом мелкого буржуа, и своими декламациями о святости домашнего очага, супружеской любви и других тому подобных вещах, - той сантиментальностью, которая вдобавок еще и глубже была выражена у Фурье, чем во всех самодовольных пошлостях нашего доброго г. Прудона *. Да он и сам хорошо чувствует свою неспособность трактовать об этих предметах, потому что по поводу их отдается невыразимому бешенству, возгласам, всем гне-вам честной души - irae hominis probi: он пенится, клянет, доносит, кричит о позоре и чуме, бьет себя в грудь и призывает бога и людей в свидетели того, что не причастен гнусностям социалистов. Он занимается не критикой их сантиментализма, а, как настоящий святой или папа, отлучением несчастных грешников, причем воспевает хвалу маленькой буржуазии и ее пошленьким патриархальным доблестям, ее любовным упражнениям. И это неспроста. Сам г. Прудон с головы до ног есть философ и экономист маленькой буржуазии. Что такое маленький буржуа? В развитом обществе он вследствие своего положения неизбежно делается, с одной стороны, экономистом, а с другой - социалистом: он в одно время и ослеплен великолепиями знатной буржуазии, и сочувствует страданиям народа. Он мещанин и вместе - народ. В глубине своей совести он похваляет себя за беспристрастие, за то, что нашел тайну равновесия, которое будто бы не походит на "juste milieu", золотую середину. Такой буржуа верует в противоречия, потому что он сам есть не что иное, как социальное противоречие в действии. Он представляет на практике то, что говорит теория, и г. Прудон достоин чести быть научным представителем маленькой французской буржуазии. Это его положительная заслуга, потому что мелкая буржуазия войдет непременно значительной составной частью в будущие социальные перевороты. Мне 9 очень хотелось вместе с этим письмом послать вам и мою книгу "О политической экономии", но до сих пор я не мог еще отыскать кого-нибудь, кто бы взялся напечатать мой труд и мою критику немецких философов и социалистов *, о чем я говорил вам в Брюсселе. Вы не поверите, какие затруднения встречает такая публикация в Германии со стороны полиции, во-первых, и со стороны самих книгопродавцов, во-вторых, которые являются корыстными представителями тенденций, мною преследуемых. А что касается до собственной нашей партии, то она прежде всего крайне бедна, а затем добрая часть ее еще крайне озлоблена на меня за мое сопротивление ее декламациям и утопиям". * К этой фразе Маркс на своем экземпляре воспоминаний П. Анненкова сделал на полях следующее замечание на французском языке: "Я писал совершенно обратное тому, что он мне приписывает относительно Фурье! Именно Фурье первый осмеял идеализацию мелкой буржуазии". Более точный перевод данной фразы и всего отрывка из письма Маркса см. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 27, с. 411. Ред. Книга "О политической экономии", упоминаемая Марксом в письме, есть, как полагаю, последний его труд "Капитал", увидевший свет только недавно. Признаюсь, я не поверил тогда, как и многие со мной, разоблачающему письму Маркса, будучи увлечен, вместе с большинством публики, пафосом и диалектическими качествами прудоновского творения. С возвращением моим в Россию, в октябре 1848 года, прекратились и мои сношения с Марксом и уже не возобновлялись более. Время надежд, гаданий и всяческих аспирации тогда уже прошло, а практическая деятельность, выбранная затем Марксом, так далеко убегала от русской жизни вообще, что, оставаясь на почве последней, нельзя было следить за первой иначе, как издали, посредственно и неполно, путем газет и журналов. Впервые опубликовано в журнале "Вестник Европы", СПб , 1880, апрель, кн. 4 Печатается с незначительными сокращениями по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 * К. Маркс и Ф. Энгельс. "Немецкая идеология". Ред. 10 Г. А. Лопатин о своих встречах с Марксом 326 Герман Александрович познакомился с Марксом в первую свою "эмиграцию" - в 1870 году. В России он был тогда студентом-естественником. Но молодежь того кружка, с которым он сблизился, живо интересовалась социальными и экономическими вопросами. Первое упоминание о Марксе, как "нашем учителе", они нашли у Лассаля, и выписали сначала "Zur Kritik" *, а потом и первый том "Капитала" на немецком языке. В кружке скоро возникла мысль о русском переводе этого первого тома, и все встречи Германа Александровича с Марксом, в сущности, были связаны с этим замыслом. Принужденный бежать из России и поселившись в Париже, Герман Александрович становится членом Интернационала (секции "изучения социальных наук") и здесь сталкивается с эльзасцем Келлером, который, владея как немецким, так и французским языком, явился одним из первых пропагандистов марксизма среди французской молодежи. Вскоре судьба закидывает Лопатина в Лондон. При отъезде из Парижа он получает поручение доставить книгу семье Маркса. И вот 20-летний юноша переступает порог уже маститого тогда - 52-летнего ученого. Но чуть ли не с первого же "визита" проводит у него почти весь день, и вскоре, обласканный семьей, бывает у них запросто, как "свой", - хотя и не умеет толком изъясняться ни на одном из тех многочисленных наречий, которыми владела семья Маркса... * К. Маркс. "К критике политической экономии". Ред. Первая черта, отмечаемая Германом Александровичем в Марксе, - это полное отсутствие той профессорской складки, которая сказывается у столь многих "знаменитостей" в обращении с молодежью и вообще "простыми смертными". "Железные" сарказмы Маркса отмечались его биографами, направлялись лишь против 11 "врагов". В беседе с "другом" были блестки иронии, была добродушная усмешка, - но ничего расхолаживающего, "железного" не чувствовалось. А главное - всегда сам Маркс весь отдавался своей мысли по существу, и беседа шла именно так - по существу предмета, и если собеседник им серьезно интересовался, то устанавливалось как бы равенство в отношениях, безотносительно к рангам и степени обладания предметом. (У Фридриха Энгельса, по замечанию Германа Александровича, эта черта не так была заметна.) Живой, обширный, вечно деятельный ум Маркса, по выражению Лопатина, - действовал на собеседника, как кремень на огниво; он вызывал к жизни в уме собеседника идеи, которые, быть может, остались бы иначе под спудом. Уходя от Маркса, люди сами иногда удивлялись, что, по-видимому, подсознательным процессом мысли, уже раньше успели подумать по иным вопросам - без собственного ведома... Иногда старый ученый брал юношу с собой на послеобеденную прогулку. Ходили в отдаленные концы Лондона. Беседа не прерывалась ни на секунду. Самые разнообразные темы входили сюда: и мировая литература, которую Маркс не по-дилетантски, а серьезно, изучал на всех "двунадесяти" языках, которыми владел в совершенстве; и история, не только фактической и прагматической своей стороной пристально изученная Марксом, но даже в области всяких анекдотов и "сплетен..." Маркс все знал и из всего извлекал ценные выводы. Что же говорить о годах и эпохах, им лично пережитых: тут его осведомленность в области общественных и политических фактов, как и в области лично биографической, была совершенно исключительною. Сам редкостный полиглот, Маркс добродушно относился к затруднениям своего собеседника, когда тот ни на одном из трех иностранных языков, которыми одинаково плохо тогда владел, не умел выразить своей мысли и прибегал к мимике, к методу экологии и к "щелканью пальцами", - тому вечному жесту людей, когда они не находят нужного слова. Однажды в такой момент Маркс остановился и, как довольный осенившей его мыслью, посоветовал: - Да говорите вы на латинском - это же лучше всего! 12 И был очень удивлен и огорчен, узнав, что русские студенты, окончившие классическую гимназию, не умеют изъясняться по-латински. Принявшись за перевод I тома "Капитала", Лопатин долго сидел над первыми главами. Метафизическая терминология его очень затрудняла, и он высказал Марксу, что для русского читателя эти главы могут послужить препоной, могут охладить к книге... Маркс посоветовал начать перевод с III главы, обещая переделать первые две для русского перевода. (Эта переделка, как известно, вскоре пригодилась для первого французского издания "Капитала" 328.) * Русский же перевод был прерван: Герман 13 Александрович получил известие от друзей, что можно освободить из каторги Н. Г. Чернышевского, - и научная работа сменилась революционным приключением, подвигом, приведшим к аресту и тюрьме, новому бегству и т. д. и т. д. * Г. А. Лопатин отмечает, между прочим, как курьез, "европейскую практичность" Маркса, несколько дивившую привыкшего к русским нравам юношу. Относительно земельной ренты Г. А. однажды высказал мысль, что эта тема должна быть развита, что в 1-м томе она далеко не исчерпана, и поставил Марксу целый ряд вопросов Маркс, вставив стеклышко монокля в правый глаз, - пристально и усмехаясь посмотрел на юркого собеседника: - А как, вы полагали бы, следует углубить этот вопрос? Лопатин высказался. - Ну, все это вы найдете во II-м томе... (Прим. корр.) В работе принимали участие Любавин и Даниельсон (Николай - он), которому, как известно, и принадлежит первый законченный перевод "Капитала" (работа Лопатина была использована Даниельсоном, о чем он и говорит в предисловии) 330. Герман Александрович отмечает, что при упоминании о Чернышевском Маркс каждый раз высказывал свое уважение к нему как к революционеру и очень ценил его как экономиста. Отношение Маркса к русскому революционному движению того времени было, конечно, сочувственное. По выражению Лопатина, он соединял с научной объективностью дух подлинного революционера. Каждый террористический акт, не находя в его миросозерцании теоретического оправдания, - глубоко волновал его и встречал живое сочувствие. В этом Лопатин мог убедиться при встречах - во время старого своего бегства из России, в конце 70-х годов, когда начался народовольческий террор. Остановлюсь на известном письме Маркса к Михайловскому по вопросу о возможности для России миновать капиталистическую стадию развития... Письмо это было передано именно через Лопатина. Он дает такие комментарии к нему. В беседах Маркс допускал известное уклонение от европейского пути развития, если бы революционерам путем политического переворота удалось осуществить радикальную аграрную реформу. Иначе дело должно пойти тем же путем, что и у прочих грешных наций. Лопатин настаивает, что слово Profanen должно быть переведено именно так... Упоминая о своей "карьере" в Германии, Маркс часто говорил, что буржуазные экономисты "замолчали на смерть" (todtschwiegen) его сочинения, и очень радовался интересу к нему, проявленному в России. - Вы знаете, какой капитал я нажил на "Капитале"? - спрашивал он. И подсчитывал доход от 1-го тома: - Ровно 85 марок! 14 Г. А. Лопатин, по выходе из Шлиссельбурга, познакомился в русском издании с "Перепиской Маркса и Энгельса" и с теплым чувством говорит о напоминающих ему дни его юности отзывах о нем в письмах Маркса 332. С особой сердечностью относится он к дошедшим до него сообщениям, что вся семья Маркса, а особенно младшая дочь его Тусси (Элеонора), с которой он подружился в дни пребывания в Англии, - внимательно следила за судьбой "шлюшенцев", - знала о всяких переменах в жизни русских мучеников, на всю жизнь заключенных в этом каменном мешке, и, конечно, особенно близко принимала к сердцу участь своего молодого русского друга. Впервые опубликовано в газете "Новый день", Пг., 1918, 4 мая (21 апреля), № 34 Печатается по тексту книги: Русские современники о К Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 Из записи беседы с Г. А. Лопатиным от 3 ноября 1913 года А о чем, о чем бы не поговорил я с теми, с которыми уже не поговоришь... Да... Был я близок тоже, и даже ближе, с Марксом. Я испытывал на себе чисто отеческую любовь его ко мне. Часто видались мы с ним, горячились, спорили, случалось, говорили подолгу о пустяках... а многое, многое, очень важное, осталось невыясненным. Обо многом надо было узнать, попросить совета. Впервые опубликовано в журнале "Красная новь". М . 1927, № 8 Печатается по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 Г. А. ЛОПАТИН Каждому свое Позволю себе сделать маленькую фактическую поправку к заметке, напечатанной в сегодняшнем № 121 вашей газеты по поводу смерти Н. Ф. Даниельсона. Все переговоры с Марксом касательно перевода на русский язык первого тома "Капитала" вел не Даниельсон, а я, вследствие личного знакомства с автором, превратившегося потом в тесную дружбу. Ввиду моих замечаний насчет трудности понимания первой главы и приложения для широкой публики, Маркс посоветовал мне начать перевод со второй главы, пообещав, ко времени окончания мною перевода, соединить первую главу и приложение в одно целое, придав ему более общедоступную форму. Переведя около трети книги, а именно вторую, третью главы и, помнится, начало четвертой, я прервал на время свою работу для поездки в Сибирь с целью освобождения Чернышевского. Вследствие совершенной в Женеве неосторожности, мое предприятие "отцвело, не успевши расцвесть", и я очутился надолго в иркутском остроге 329. Вот тогда-то Даниельсон, мой университетский товарищ и друг всей жизни, взялся докончить мой перевод, тщательно придерживаясь повсюду установленной мною терминологии. Но именно вследствие отсутствия личного знакомства с Марксом и тогдашней затруднительности письменных сношений с ним, а также из желания познакомить русскую публику с его трудом как можно скорее, Даниельсон был вынужден выпустить первый том "Капитала" в его первоначальном виде, причем первую главу и приложение перевел не он, а наш третий товарищ *, которого я не называю, так как с течением 17 времени он превратился из нашего единомышленника в ярого врага своих прежних политико-социальных взглядов. * - Н. Н. Любавин. Ред. Еще слово. Смерть "на улице", конечно, метафора. На днях Даниельсон умер в Ольгинской больнице, где лежит сейчас и его тоже умирающая сестра. Дом писателей, 4 июля 1918 г. Впервые опубликовано в книге: Русские современники о К Марксе и Ф Энгельсе. М., 1969 Печатается по тексту книги Д. И. РИХТЕР Из воспоминаний "Житейские встречи" 335 Я жил в Лейпциге и занимался исключительно делами журнала "Вперед". В Лейпциге я вращался большей частью в кругу местных социал-демократов В. Либкнехта, А. Бебеля и других. Приходилось ездить по делам редакции "Вперед" и в Лондон. В одну из таких поездок в Лондоне я застал Льва Савельевича Гинзбурга, приехавшего из Петербурга. Гинзбург передал в редакцию, что есть возможность устроить перевозку журнала "Вперед" через Стокгольм, и кто-то из членов редакции предложил мне организовать это дело. Надо было заручиться рекомендацией в Стокгольм. Вот с этой целью я вместе с П. Л. Лавровым и отправился к К. Марксу, с которым Петр Лаврович был знаком. Маркс жил в северной части Лондона, не особенно далеко от квартиры редакции "Вперед". Подходя к дому, в котором жил Маркс, мы встретили его дочь *, замечательно красивую девушку. Она очень приветливо поздоровалась с Петром Лавровичем и сказала, что папа дома и будет рад нас принять. Маркс действительно был дома и по своему обыкновению сидел в кабинете. Кабинет его занимал большую комнату в 3 или 4 окна, выходивших на улицу. Убранство самое простое: вдоль стен полки с книгами, почти посреди комнаты небольшой, очень простенький письменный стол, несколько кресел и стульев, не помню даже, был ли в нем диван и картины или портреты на стенах. Одно мне бросилось в глаза: на камине стояла в простенькой рамочке фотография Н. Г. Чернышевского, копия с известной его фотографии, снятой еще до ссылки. Это, как мне впоследствии сказал Маркс, подарок одного из его русских друзей, вероятно, Г. А. Лопатина. * - Элеонору Маркс. Ред. 20 Сам Маркс по своей внешности не мог не произвести впечатления. Среднего роста, довольно коренастый пожилой человек (ему тогда было 57 лет), с легкой проседью на покрытой шапкой черных волос голове. Нас встретил он очень любезно и, по-видимому, был рад посодействовать просьбе своих русских parteigenoss'oв. В Стокгольме знакомых у него не было, он даже не мог сказать, была ли там какая-нибудь социалистическая организация, но дал мне письмо в Копенгаген к главе датских социал-демократов *, члену датского парламента, по профессии адвокату, и сказал, что он для меня сделает все, что может. Угостил нас Маркс красным вином, очевидно, это было у него в обычае, потому что, когда я был у него во второй раз, он угощал меня тем же. Поговорил с нами: с Лавровым - о какой-то научной работе, со мной - о лейпцигских "молодых" товарищах, т. е. о Либкнехте, которому тогда было лет 50, и Бебеле (около 40). Во второй раз я был у Маркса один. О своих русских знакомых Маркс, а потом и Энгельс, который пришел к нему во время этого моего посещения и с которым Маркс меня познакомил, отзывались различно: об одних с нежностью - о Г. А. Лопатине, Н. Ф. Даниельсоне (последнего они оба знали только по письмам)336 и отчасти о П. Л. Лаврове. К последнему, особенно Маркс, относились как-то снисходительно; очевидно, они оба удивлялись обширности его знаний, но не были особо высокого мнения о его уме; между прочим, кто-то из них назвал его философом-эклектиком. Впервые опубликовано в газете "Неделя", М., 1965, 24-30 января, № 5 Печатается по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 * - очевидно, Луи Пио. Ред. М. М. КОВАЛЕВСКИЙ Из статьи "Мое научное и литературное скитальчество" Мой парижский приятель Григорий Николаевич Вырубов, бывший в то время издателем Журнала Положительной Философии, снабдил меня рекомендацией к Джону Льюису, а другой мой приятель, Корье, открыл мне доступ в дом Карла Маркса. С этими двумя рекомендациями я вскоре перезнакомился со всеми специалистами моего предмета, журналистами и политическими деятелями, советы и указания которых впоследствии были мне весьма полезны[...] Первое впечатление, вынесенное мною из знакомства с Марксом 338, было самое неприятное. Он принял меня в своем известном салоне, украшенном бюстом Зевса олимпийского. Его нахмуренные брови и, как показалось мне с первого разу, суровый взгляд невольно вызывали в уме сравнение с этим бюстом, особенно ввиду чрезмерного развития лба и падавших назад обильных вьющихся и уже седых волос[...] Но вскоре мне суждено было встретиться с ним на водах в Карлсбаде. Здесь, за неимением другого общества, он тесно сблизился со мною. Мы делали совместно наши утренние и вечерние прогулки и совместно нарушали диету за бутылкой рюдесгейма, к которому он чувствовал особую нежность. Вне своего обычного антуража этот великий человек становился простым и даже благодушным собеседником, неистощимым в рассказах, полным юмора, готовым подшутить над самим собою. Помню я его рассказ о том, как, оставшись однажды без денег, он понес в парижский ломбард серебряную посуду своей жены. Жена его, урожденная фон Вестфален, со стороны матери была в родстве с герцогами Аргайл. На посуде имелся поэтому дворянский герб. Это сопоставление дворянских претензий с резко выраженными чертами еврей- 22 ского типа повело к тому, что Маркс был задержан и жене пришлось доказывать принадлежность ей посуды и добиваться освобождения мужа. Маркс явился мне вскоре по возвращении в Англию и в неожиданном свете любящего отца семейства, готового баловать своих дочерей и внучат, а также преданного друга, испытывавшего поистине братскую привязанность к Энгельсу. Эти два человека встретились в ранней молодости и на первый раз взаимно оттолкнули друг друга. Один был гегелианцем, другой - шеллингианцем. Inde irae *. Но вскоре общее дело и общая эмигрантская жизнь на чужбине сблизили их до того, что Энгельс сделался своим человеком у Маркса, и наоборот. Не знаю, удалось ли Марксу обратить Энгельса в гегелианство, но что сам Маркс оставался до конца не допускающим компромисса последователем гегелевской философии, в этом я не раз имел возможность убедиться из собственных его заявлений. Помню, как однажды он объявил мне, что есть только два способа мышления - логическое по диалектическому методу Гегеля и нелогическое. Он, впрочем, признавал за собою заслугу человека, поставившего в основание трехугольника то, что Гегелем было поставлено в его вершине, и, говоря это, он разумел, что экономические влияния признаны были им руководящими и основными даже для философских и научных теорий. Он не прочь поэтому был считать Лоренца Штейна до некоторой степени своим учеником и охотно вспоминал о его сотрудничестве в Rheinische Jahrbiicher 340. Журнал этот издавался Марксом, если не ошибаюсь, в Кёльне за несколько лет до переезда сперва в Париж, откуда он был выслан Гизо, а затем в Лондон 341. В числе сотрудников был Гейне. Карл Маркс уже в это время работал над развитием своей теории Mehrwerth'a **. Впервые он высказал ее в систематическом виде в своих известных возражениях Прудону Бедность философии ***. Переезд в Лондон доставил Марксу возможность собрать богатый материал по английской экономи- 23 * Отсюда гнев (Ювенал. Сатира первая). Ред. ** - прибавочной стоимости. Ред. *** К. Маркс. "Нищета философии. Ответ на "Философию нищеты" г-на Прудона". Ред. ческой истории, для чего он усердно посещал Британский музей, изучал на дому "синие книги", которыми его собственная библиотека была особенно богата. Усиленные занятия надорвали его здоровье, и он нередко уже в эпоху моего знакомства с ним жаловался на какие-то внутренние боли. Видя его, однако, постоянно бодрым и умственно, и физически, все окружающие не придавали особого значения его жалобам, приписывая их мнительности, а между тем не прошло пяти лет, и под влиянием личного горя - потери жены и старшей дочери, госпожи Лонге, нередко помогавшей ему в черновой работе, - у него развилась чахотка; он тщетно боролся с болезнью в Алжире и умер в Лондоне, не доживши до шестидесяти лет *. В середине семидесятых годов ничто не предвещало такого раннего конца. Маркс продолжал работать усиленно, научился русскому языку и читал внимательно русские "синие книги", присылаемые ему приятелем ** из Петербурга. Он собирался дать в ближайших своих томах особенное развитие русскому и американскому материалу, но это не мешало ему читать и много постороннего своей теме, снабжая всегда прочитанное своими заметками. Вот почему после его смерти Энгельс показывал мне тетради, наполненные выдержками из Моргана (Древнее общество), Карденаса (История собственности в Испании), моего сочинения об общинном землевладении, Кареева (История крестьян во Франции)342. Некоторыми из этих заметок воспользовался Энгельс в своем этюде о происхождении семьи и собственности *. Указаниями Маркса руководствовался он также и в своей критике "дюринговских потуг" совершить переворот в науке **. Маркс не без некоторого самодовольства говорил мне, что Дюринг всем встречным заявляет, что источником нападок на него является не кто другой, как он, Маркс. Во время моего знакомства с Марксом он и его семья вели весьма замкнутый образ жизни. Редко когда можно было встретить в его доме чистокровных англичан, за исключением разве Гайндмана, недавнего главы английских социалистов. Ортодоксальные экономисты не находили еще нужным считаться с ним в это время. Маркс рассказал мне однажды следующий инцидент. Леви, автор истории торговли, читал публичную лекцию о согласии экономических интересов. В конце лекции дозволено было присутствующим сделать свои возражения. Встает Гайндман и объявляет, что в числе экономистов, так или иначе высказавшихся о согласии и несогласии интересов, лектор не упомянул Карла Маркса. "Я не знаю его", - последовал ответ. Такое отношение английских экономистов тем более удивляло меня, что в Берлине Вагнер и Энгель не раз упоминали имя Маркса, то соглашаясь, то споря с ним. Но англичане почему-то считают политическую экономию своим исключительным достоянием и редко когда ссылаются на иностранных писателей по этому предмету. Получивший первый том Капитала от автора, Спенсер, например, счел нужным передать через общих знакомых, что незнание немецкого языка ставит его в невозможность 26 прочесть книгу. Несколько иначе отнесся к Марксу Дарвин. Он послал ему длинное письмо, которым Маркс очень дорожил и которое сохранилось в его бумагах. * Ф. Энгельс "Происхождение семьи, частной собственности и государства". Ред. ** Ф Энгельс. "Анти-Дюринг. Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом" Ред. Впервые опубликовано в журнале "Русская мысль", М., 1895, кн. 1 Печатается с незначительными сокращениями по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 М. М. КОВАЛЕВСКИЙ Встречи с Марксом ИЗ РАБОТЫ "ДВЕ ЖИЗНИ" Мне пришлось познакомиться с автором "Капитала" в самый разгар этой полемики с бакунистами и Дюрингом. При первом же знакомстве Маркс подарил мне обе брошюры. Из моих рук они перешли к профессору Зиберу и использованы были им в ряде статей частью в "Юридическом вестнике" и издававшемся мной впоследствии в Москве "Критическом Обозрении", частью в "Отечественных Записках" 345. Моим знакомством с Марксом я обязан был человеку, спасшему жизнь его зятю Лонге, члену Парижской коммуны. Рекомендовавший меня был одним из двух авторов дневника, веденного во все продолжение восстания и озаглавленного: "Революция 18 марта" 346. Несмотря на такую рекомендацию, Маркс отнесся ко мне на первых порах с большой подозрительностью: так сильно он был предубежден против русских со времени, как он выражался, измены Бакунина. Первые наши разговоры касались по преимуществу поведения его бывшего приятеля, которого он сам ввел в круги международной эмиграции Лондона и который одно время собирался быть переводчиком первого тома "Капитала" на русский язык. Эта задача, как известно, была выполнена впоследствии Николаем - оном *, при участии Германа Лопатина. В Лондоне в первую зиму мне пришлось быть у Маркса всего несколько раз. Он жил неподалеку от Regent's Park или, точнее, его продолжения, известного под названием Maitland Park, в полукруглом сквере (Crescent). Я помню еще номер его жилища - 41. Маркс занимал весь дом. В первом этаже помещалась его библиотека и гостиная. Здесь обыкновенно он и принимал своих знакомых. В это время две его старшие дочери ** были уже 28 замужем. Одна вышла за члена Парижской коммуны Лонге, другая - за известного теперь писателя Поля Лафарга; младшая - Элеонора, которую дома звали Тусси, - увлекалась в это время театром, игрою Ирвинга в шекспировских пьесах и одно время думала посвятить себя сцене. * - Н. Ф. Даниельсоном. Ред. ** - Женни и Лаура. Ред. Я особенно сблизился с Марксом летом на водах в Карлсбаде. Мы почти ежедневно делали совместные прогулки по горам и настолько сошлись, что в письмах того времени, недавно обнародованных в журнале "Былое", он относит меня к числу своих "научных друзей" (scientific friends) 347. Маркс работал в это время над вторым томом своего трактата *, намеревался отвести в нем значительное место порядку накопления капиталов в двух сравнительно новых странах - Америке и России, получал поэтому немало книг из Нью-Йорка и Москвы. Его можно было считать полиглотом. Он не только свободно говорил по-немецки, по-английски, по-французски, но мог читать на русском, итальянском, испанском и румынском языках. Читал он массу и нередко брал у меня книги, в том числе двухтомный трактат по истории земельной собственности в Испании и известное сочинение Моргана "Древнее общество" 342, привезенное мною из моего первого путешествия в Америку. Оно доставило материал для наделавшей шум брошюры Энгельса "О происхождении семьи" **. Знать Маркса - значило быть также приглашаемым на воскресные вечера у Энгельса, нажившего значительное состояние в Манчестере, где у него была фабрика, и охотно принимавшего у себя и членов семьи Маркса, и посторонних посетителей, по преимуществу немцев. Сам Маркс допускал к себе посторонних людей с разбором. Многие из известных европейских писателей, в том числе Лавеле, тщетно выражали ему желание вступить с ним в личное знакомство. Он сторонился от них, жалуясь на нескромность газетных и журнальных интервьюеров, раз они являлись его идейными противниками. Из англичан он был в хороших, но все же далеких отношениях с некоторыми членами кружка позитиви- * - "Капитала". Ред. ** Ф. Энгельс. "Происхождение семьи, частной собственности и государства". Ред. 29 стов, в особенности с профессором Бизли, принимавшим в то время участие в издании демократической газеты "Bee-Hive" ("Пчелиный улей"). Я встречал у Маркса также не раз известного английского социалиста Гайнд-мана, в то время еще бывшего в лагере ториев и весьма сочувственно относившегося к Дизраэли. Нельзя сказать, чтобы Маркс в это время хорошо был известен в английских литературных кругах. Его "Капитал" не был еще переведен на английский язык, и успех его ограничивался пока двумя странами - Германией и Россией. Появление первой части "Капитала" подало повод теперешнему профессору Петербургского университета Иллариону Игнатьевичу Кауфману написать весьма ученый и в общем сочувственный этюд в "Вестнике Европы" 348. Впоследствии о "Капитале" Маркса писал немало и русский экономист Зибер, автор сочинения "Давид Рикардо и Карл Маркс". Но из всего написанного о "Капитале" в России Маркс всего более ценил статью Кауфмана. Русская экономическая и историческая литература интересовала его. В его сочинениях встречаются ссылки на "Железнодорожное хозяйство" А. И. Чупрова 350. Одно из его писем ко мне посвящено оценке книги Кареева "Крестьянский вопрос во Франции XVIII в." 351, а после кончины Маркса Энгельс показывал мне обширную тетрадь выписок из моей книги "Об общинном землевладении" 342. Маркс, долго работавший в библиотеке Британского музея и до некоторой степени надорвавший этой работой свое здоровье, привык к чтению официальных отчетов, подобных английским "Blue books", и поэтому не прочь был получать из России казенные издания, касавшиеся железнодорожного хозяйства, хода кредитных операций и т. д. Николай - он * и я посылали ему, что могли, а его жена, очень озабоченная скорейшим окончанием всего сочинения, шутя грозила мне, что перестанет давать мне баранью котлетку (chop), если я своими присылками буду мешать ее мужу поставить давно ожидаемую точку. Маркс несколько раз переделывал второй и третий тома "Капитала". Он собирался закончить все сочинение "критической историей экономических * - Н. Ф. Даниельсон. Ред. 30 доктрин", но эта часть его намерений так и осталась невыполненной 352 Будничные дни Маркса уходили на работу Он отводил сравнительно небольшое число часов на корреспонденции в нью-йоркскую газету "Tribune" *. Остальное время он сидел дома за пересмотром и исправлением уже написанных частей своего сочинения. Его библиотека, помещавшаяся в комнате в три окна, была составлена исключительно из рабочих книг, которые нередко в большом беспорядке разбросаны были на письменном столе и креслах. Иногда мне приходилось заставать его за работой, и Маркс до такой степени был погружен в нее, что ему не сразу удавалось перейти на разговор о чем-то другом от предмета, непосредственно овладевшего его вниманием. В воскресенье он любил гулять в парке с семьей, но и во время этих прогулок темой для разговоров служили нередко вопросы, весьма отдаленные от действительности. Это не значит, однако, чтобы он не увлекался политикой. По целым часам он сидел за чтением газет, и не только английских, но всего мира. Я однажды за- * - "New-York Daily Tribune". Здесь ошибка: Маркс перестал сотрудничать в этой газете в 1862 г. Ред. 31 стал его за чтением "Romanul" и имел возможность убедиться в том, что он вполне свободно справляется с мало кому доступным румынским языком. За все время моего знакомства с ним он только однажды отлучился из Лондона и уехал на несколько недель в Карлсбад. Его пропустили через Германию только под условием не оставаться в ней более нужного для проезда числа дней. Въезд в Париж оставался для Маркса запретным со времени министерства Гизо. Тьер и Мак-Магон едва ли охотно открыли бы ему доступ во Францию после выхода в свет его "Гражданской войны" 153, попытки защитить Коммуну, только что подавленную в крови версальским правительством. Что всего более поражало в Марксе - это его страстное отношение ко всем вопросам политики. Оно мало мирилось с тем спокойным объективным методом, который он рекомендовал своим последователям и который для всех явлений должен был отыскивать экономические предпосылки. Если мы возьмем такие вопросы, как вопрос польской независимости, то не удивительным ли покажется найти в Марксе ее энергического поборника, совершенно не считавшегося с обычными заявлениями, что польский вопрос - будто бы вопрос о поддержании социальной розни панов и шляхты, с одной стороны, и разноплеменного с ними простонародья - с другой. Отношение Маркса к России, несмотря на увлечение русской молодежи его сочинением и на то обстоятельство, что, за исключением Германии, он нигде при жизни не пользовался таким успехом, как в нашей среде, ничем существенно не отличалось от тех предубеждений, какие питали к ней революционеры 48 г., видевшие в России оплот всякой реакции и гасителя демократических и либеральных вспышек. Маркс сам не прочь был сознаться, что его до некоторой степени поражает то признание, какое он встречает в среде моих соотечественников. П. Берлин приводит следующий интересный отрывок из его переписки с Кугельманом 353. В октябре 1868 г. Маркс пишет своему другу: "Ирония судьбы такова, что русские, против которых я уже двадцать пять лет выступал не только на немецком, но и на французском и английском языках, всегда были моими доброжелателями. В 1843- 44 гг. в Париже русские аристократы носили меня на 32 руках. Мое сочинение против Прудона, то есть "Нищета философии", вышедшее в 47 г., как и изданная Дун-кером "Критика политической экономии" от 59 г., не нашли нигде большего сбыта, чем в России. Первая иностранная нация, переведшая "Капитал", - русская. Все это, впрочем, нельзя ценить слишком высоко", - продолжает Маркс и объясняет затем свой успех в России следующим соображением: "Русская аристократия в юности воспитывается в немецких университетах и в Париже. Она всегда гонится за тем, что Запад представляет самого крайнего. Это для нее простая гастрономия, та самая гастрономия, какой занималась часть французской аристократии в XVIII веке". Новый биограф Маркса * справедливо замечает, что автор "Капитала" имел, однако, возможность убедиться в том, что его мысли встречали сочувствие и серьезный интерес далеко не в одних высших слоях русского общества. В 1867 г. Маркс получил из Петербурга от некоего Иосифа Дицгена, мастера Владимирской фабрики кожевенных изделий, письмо следующего содержания: "Вашу первую книгу, "Критику политической экономии", я в свое время проштудировал весьма прилежно и признаюсь, что ни одно сочинение не дало мне так много новых положительных знаний и такого ясного понимания предмета". Первый том "Капитала" возбудил в Дицгене совершенный энтузиазм. "Вы помогли нам, - пишет он, - проникнуться сознанием, что производство носит стихийный характер. Предпосылку вашей глубоко обоснованной политической экономии составляет глубоко обоснованная философия" 354. Из писем Николая - она и из статей Кауфмана и Зибера Маркс мог убедиться, что молодые экономисты в России с увлечением относятся к его взглядам и готовы следовать ему в критике господствующей экономической доктрины. Отрадное впечатление, получаемое им из России, должно было еще усилиться от сопоставления с тем систематическим игнорированием его работы, в каком повинны были до последнего времени английские экономисты. В моем присутствии Гайндман сообщил Марксу следующий факт. Вслед за популярной лекцией известного английского экономиста Леви о "гармонии интересов" назна- * - П. А. Берлин. Ред. 33 чено было собеседование; на нем Гайндман решился высказать сомнение, чтобы интересы всех классов общества были согласованы между собой, находились в гармонии. В подтверждение своего скептицизма он сослался на "Капитал" Маркса. "Я не знаю такого сочинения", - последовал ответ Леви... "Капитал" Маркса переведен был на английский язык только после смерти автора 355 и лишь в слабой степени проник в среду английских экономистов. Я не встретил ссылок на него в сочинении наиболее авторитетного из них, Маршалла, тогда как, наоборот, с Марксом считается такой, например, выдающийся писатель-экономист, как Адольф Вагнер, постоянно выступающий с критикой отдельных взглядов "Капитала". В те годы, когда я посещал воскресные собрания в доме № 41, Maitland Park Crescent, или встречался с Марксом у Энгельса, автор "Капитала" вел, в общем, замкнутую жизнь. Она всецело уходила на научную работу, задачи которой Маркс понимал весьма широко. Ему сплошь и рядом приходилось посвящать недели и месяцы чтению сочинений по экономической истории, в частности по истории землевладения, которые имели лишь косвенное отношение к его главной теме. Он возобновил также занятия математикой, дифференциальными и интегральными вычислениями для того, чтобы сознательно отнестись к только что возникавшему тогда математическому направлению в политической экономии, во главе которого мы находим ныне таких ученых, как Эджворс, и каким во времена Маркса являлся уже Джевонс. Начитанность автора "Капитала" в экономической литературе, в частности в английской, была громадна; но ее нельзя сравнить с той "Belesenheit" *, какой блещут немецкие профессора, и в числе их Рошер, эта "bete noire" ** автора "Капитала", не раз снабжавшего свое сочинение примечаниями вроде следующего: "Г-н Рошер поспешил поддержать своим авторитетом приведенную банальность". В своих отдаленных предшественниках Маркс умел найти жизненные, допускающие дальнейшее развитие начала. Если за последнее * - начитанностью. Ред. * - буквально "черный зверь", в переносном смысле - пред-мет неприязни. Ред. 34 время экономисты заинтересовались "Политической арифметикой" 356 и другими сочинениями Уильяма Петти, современника Карла II Стюарта, если мы получили не только новое собрание его сочинений, но и ряд мемуаров о Петти и притом почти на всех языках образованного мира, то этим мы в значительной степени обязаны Марксу. Знакомство с историей экономических доктрин позволяло автору "Капитала" сразу определять степень оригинальности писателей, умевших привлечь к себе общественное внимание бьющей в глаза формой своих произведений. Говоря это, я имею, в частности, в виду Джорджа, увлечение которым одно время приняло в Англии размеры, довольно близкие к тем, в каких сказалось в XVIII в. увлечение личностью и доктринами Руссо. Маркс едва ли не первый заметил, что в учении автора "Прогресса и бедности" повторяются воззрения физиократов на земледелие 357, как на единственный источник чистого дохода, и на единый земельный налог, как долженствующий поглотить в пользу государства большую часть ренты. В бумагах Маркса найдена была критическая статья, направленная против Джорджа и доказывающая односторонность и неприемлемость его выводов. Она появилась в печати уже после смерти Маркса 358. Большинство имеет неверное представление о психологии человека, который проповедовал классовую борьбу, как единственное средство для рабочих достигнуть общественной справедливости - той "social justice", о которой напоминал англичанам XVIII в. пользовавшийся сочувствием Маркса Годвин. Обыкновенно рисуют себе Маркса мрачным и высокомерным отрицателем буржуазной науки и буржуазной культуры. На самом же деле это был в высшей степени воспитанный англо-немецкий джентльмен, вынесший из тесного общения с Гейне веселость, связанную со способностью к остроумной сатире, человек жизнерадостный благодаря тому, что личные его условия сложились как нельзя более благоприятно. Маркс в большей степени, чем кто-либо из людей, с какими мне приходилось встречаться в моей жизни, не исключая даже Тургенева, имел право говорить о себе как об однолюбе. В ранней молодости он встретился с девушкой из высшего круга, фрейлейн фон Вестфален, и влю- 35 бился в нее, как можно только влюбляться в студенческие годы. Семья Вестфален была шотландского происхождения и в родстве с герцогами Аргайл. Это обстоятельство однажды едва не сыграло Марксу дурной шутки. В минуту безденежья в Париже он решился заложить в местном ломбарде фамильное серебро, полученное им в приданое за женой. На этом серебре нашли герб Аргайлей и задержали Маркса, как присвоившего себе чужое достояние. Я слышал этот рассказ от самого Маркса, который сопровождал его громким и добродушным смехом. Женни Вестфален была в детстве товарищем по играм мальчика Карла. На четыре года она была старше его. Здоровая, веселая, красивая. "Самая красивая из девушек Трира", как ее называли, она уже подростком сделалась царицей балов. Маркс не успел еще окончить гимназии, как влюбился в подругу своих детских игр. Уезжая в университет, он тайно обручился со своей невестой. Старик Вестфален, как рассказывал мне Маркс, принадлежал к числу людей, увлеченных доктриной Сен-Симона, и один из первых заговорил о ней с будущим автором "Капитала". Судьба разметала его детей в разные стороны: одного сделала членом прусского реакционного министерства *, другого - борцом за свободу негров в междоусобной войне северных и южных штатов Америки **. В своих воспоминаниях об отце младшая дочь Маркса - та, которую мы попросту звали Тусси, - сообщает, между прочим, следующее: "В течение всей своей жизни Маркс, который из Берлина прислал три толстые тетради своих стихотворений любимой им девушке, был буквально влюблен в свою жену". "Передо мной лежит, - пишет Элеонора Маркс в статье, напечатанной в "Neue Zeit" в 1897 г., - любовное письмо отца. По страстному юношескому огню, с которым оно написано, можно было бы думать, что автор его восемнадцатилетний юноша. Но оно отправлено было Марксом не ранее как в 1856 г., когда любимая им Женни родила ему уже шестерых детей" 359. Ближайший в то время друг Маркса, Бруно Бауэр, говоря о его невесте, пишет ему: "Она способна * - Фердинанда фон Вестфален. Ред. ** - Эдгара фон Вестфален. Ред. 36 перенесть с тобою все, что только может случиться" 360. Эти слова были пророческими. Маркс, никогда не располагавший значительным достатком, нередко испытывал нужду, но Женни с философским и в то же время веселым равнодушием относилась к этим превратностям судьбы, озабоченная только одним, чтобы ее "дорогой Карл" не уделял слишком много времени на приобретение средств к жизни. Редко кто принимал так радушно в своей скромной обстановке, как жена Маркса, и редко кто умел более сохранить в своей простоте приемы поведения и внешний облик того, что французы называют "une grande dame" *. Маркс и с седой бородой любил начинать Новый год танцем со своей женой или с приятельницей Энгельса. Я сам однажды присутствовал при том, как он весьма ловко прошелся со своими дамами под музыку в торжественном марше. Когда эти воспоминания встают в моей памяти, я решительно отказываюсь примирить с ними то, что говорил мне о Марксе известный географ Элизе Реклю, друг и ученик Бакунина и Кропоткина, а потому лишенный необходимой объективности при оценке принципиального противника. По словам Реклю, Маркс, принимая членов международного общества рабочих **, в том числе и самого Реклю, не выходил из задней части своей гостиной и держался поблизости к бюсту Зевса олимпийского, которым эта гостиная была украшена, как бы подчеркивая тем свою принадлежность к числу великих типов человечества. Такая ходульность совершенно несогласна с представлением о человеке, который настолько знал себе цену, что не видел надобности подчеркивать свое значение внешними приемами. Приходит мне на ум еще один семейный обед у Марксов. Они принимали прибывшую из Капской земли сестру Карла *** с двумя ее сыновьями ****. Сестра никак не могла помириться с тем, что ее брат - вожак социалистов, и настаивала передо мной на той мысли, что оба они принадлежат к уважаемой в Трире семье пользовавшегося всеобщим * - "знатной дамой". Ред. ** - Международного Товарищества Рабочих. Ред. *** - Луизу Юта. Ред. **** - Генри и Чарлзом Юта. Ред. 37 сочувствием адвоката. Маркс дурачился и заливался юношеским смехом. С мнимым величием Маркса не связывалась также готовность прийти запросто пообедать, нередко под условием, чтобы одновременно с ним не был приглашен его слишком болтливый зять *. Не прочь был Маркс пойти со знакомыми в театр, послушать Сальвини в роли Гамлета или несравненно более ценимого им Ирвинга. Помню я также, как мы заседали с Марксом вместе в Aegiptian Hall, задетые оба за живое точным воспроизведением всех фокусов спиритов человеком, заявлявшим, что он был в их среде, повторяет то, чему научился, но не настолько прост, чтобы объяснить публике, как он это делает, так как в противном случае перестанут бывать на его представлениях. Деля свои привязанности между семьями своих двух замужних дочерей ** и старым другом Энгельсом, платившим ему более чем взаимностью, Маркс посвящал им весь свой досуг. Круглый день он занят был серьезным, всецело захватившим его научным трудом, и все же находил время с жаром отзываться на все вопросы, так или иначе задевавшие интересы рабочей партии вообще и немецкой социал-демократии в частности. Из ее вожаков он более других ценил Бебеля, в меньшей степени - Либкнехта. Он не раз жаловался на то, что последний испорчен Лассалем, и прибавлял, шутя и сердясь: трудно ввести свежую мысль в голову немецкого приват-доцента (таким именно приват-доцентом, по словам Маркса, и был Либкнехт). С какой страстностью Маркс относился и в пожилом возрасте ко всяким попыткам остановить нормальные успехи рабочей партии в связи с общим развитием страны, об этом можно судить по следующему факту. Я случайно находился в его библиотеке в ту самую минуту, когда до Маркса дошло известие о неудавшемся покушении Нобилинга на престарелого императора Вильгельма. Маркс отозвался на это известие словами проклятия по адресу неудачного террориста и тут же объяснил, что от его преступной попытки ускорить ход событий можно ждать только од- * - очевидно, Поль Лафарг. Ред. ** - Женни Лонге и Лауры Лафарг. Ред. 38 ного - новых преследований против социалистов. К сожалению, исполнение пророчества не заставило себя ждать: Бисмарком изданы были известные законы, значительно затормозившие успешное развитие немецкой социал-демократии. Поступление мое профессором в Московский университет положило конец моему двухгодовому, почти еженедельному обмену мыслями с автором "Капитала". Мы первое время изредка продолжали писать друг другу. При посещении летом Лондона я возобновлял мои визиты, обыкновенно по воскресеньям, вынося каждый раз из наших свиданий новый стимул к научным работам в области истории экономического и общественного развития европейского Запада. Очень вероятно, что без знакомства с Марксом я бы не занялся ни историей землевладения, ни экономическим ростом Европы и сосредоточил бы свое внимание в большей степени на ходе развития политических учреждений, тем более, что такие темы прямо отвечали преподаваемому мной предмету. Маркс знакомился с моими работами и откровенно высказывал о них свое суждение. Если я приостановил печатание моего первого большого сочинения об административной юстиции во Франции и, в частности, о юрисдикции налогов в ней 361, то отчасти под влиянием отрицательного отзыва, какой дан был мне о моем труде Марксом. Он более одобрительно относился к попытке раскрыть прошлое земельной общины или изложить ход развития семейных порядков с древнейших времен на основании данных сравнительной этнографии и сравнительной истории права. Научная критика также весьма интересовала его; он был в числе внимательных чтецов издаваемого мною одно время "Критического Обозрения", быть может, единственным в Англии. Годы, проведенные мною в Италии, Испании, а затем в Америке, - последние годы жизни Маркса. По возвращении в Европу, я узнал о двойном его горе: о смерти жены и старшей дочери. Я слышал также, что по причине расстроенного здоровья Маркс принужден был провести целую зиму в Алжире. Еще в те годы, когда я почти еженедельно бывал у него, он жаловался на боль в груди. Но так как его телосложение не отвечало представлению о человеке, страдающем чахоткой, все его близкие объясняли эти жалобы его мнимой мнительностью. 39 Оказалось, однако, что Маркс надорвал свое здоровье неумеренной работой в библиотеке Британского музея. Зима, проведенная им на юге, была ненастной. Марк* простудился и вернулся в Лондон еще более больным, чем прежде. Энгельс рассказывал мне о последних днях его жизни. И этот рассказ довольно близок к тому описанию, какое мы находим у его русского биографа 353, так как оно, в конце концов, заимствовано из писем того же Энгельса к его другу Зорге. Жена Маркса скончалась в декабре 1881 года. Год спустя умерла старшая дочь Маркса, госпожа Лонге. Маркс тщетно искал забвения в усиленной работе над окончанием своего "Капитала". Здоровье его все более и более ухудшалось. В промежуток между двумя смертями он принужден был уехать на юг. Вернувшись больной, он вскоре поражен был известием о кончине дочери. Этого нового удара он не в состоянии был вынести. 14 марта 1883 г. на 65-м * году жизни Маркс умер за своим рабочим столом. "Быть может, докторское искусство, - пишет Энгельс, - и могло бы обеспечить Марксу еще несколько лет растительной жизни, но такого существования Маркс не вынес бы. Жить при сознании невозможности закончить работы - несравненно тяжелее, чем без особых мучений переселиться в вечность" 362. Мои воспоминания о Марксе относятся к эпохе, следовавшей уже за выходом его наиболее полного и законченного труда: первой части "Капитала". Маркс вступил уже в это время в седьмой десяток, но сохранял еще всю свою бодрость и жизнерадостность. Анненков знал его за год до революции 1848 г., следовательно, молодым человеком, на 31-м году жизни. Интересно сравнить с моими впечатлениями те, какие наш известный писатель вынес из своей встречи с Марксом в Брюсселе. По словам Анненкова, будущий автор "Капитала" представлял из себя человека, сложенного из энергии, воли и несокрушимых убеждений. "Он был замечателен и по внешности. С густой черной шапкой волос на голове, с волосистыми руками, в пальто, застегнутом наискось, он имел вид человека, требующего признания и имеющего право на него. Все его движения были смелы и самонадеянны, все приемы обращения горды и * У Ковалевского: на 67-м. Ред. 40 презрительны. Резкий голос, звучащий, как металл, удивительно шел к радикальным приговорам, им произносимым. Над его безапелляционными суждениями царила резкая до боли нота уверенности в своем призвании управлять людьми, вести их за собой... Контраст с недавно покинутыми мною на Руси типами был самый решительный" 363. В моем воображении Маркс выступает с менее резкими чертами. Демагог примирился в его лице с общественным философом, с одним из тех мудрецов, которые думают, что они нашли ключ к пониманию столько же прошлого, сколько и настоящего. Этим ключом для Маркса было в мое время учение о прибавочной стоимости труда - стоимости, поступающей в руки капиталиста-предпринимателя. После выхода уже второго и третьего томов "Капитала", из которых оказывается, что Маркс примирял свою теорию прибавочной стоимости с теорией рыночной цены, определяемой спросом и предложением, его последователи стали в большей мере подчеркивать его исторический материализм, освещение им всех событий прошлого и настоящего изменениями в технике производства и обусловленными ими переменами в экономическом укладе и политической надстройке общества. Из бесед с Марксом нетрудно было вынести убеждение, что фундаментом его экономических и исторических доктрин была философия Гегеля. Он однажды сказал мне в упор, что логически можно мыслить только по диалектическому методу, ну а нелогически - хотя бы и по позитивному. Дидактический тон, какой нередко принимал Маркс и который свидетельствовал о его самоуверенности, вытекал, по-моему, из убеждения в неоспоримости того приема мышления, какой был дан ему гегелевской философией в толковании ее радикальных последователей, в их числе знаменитого Фейербаха. То, что многим казалось в Марксе отталкивающей несдержанностью и угловатостью, имело источником эту уверенность. Первая встреча Маркса с Энгельсом едва не повела к разрыву. Маркс был таким же упорным гегельянцем, каким Энгельс в то время - ортодоксальным последователем Шеллинга 339. Обе системы были непримиримы, и будущие друзья, сошедшиеся в конце концов в культе Гегеля, одно время разошлись как враги. То, что 41 французы называют cassant *, выступало в обращении Маркса даже в меньшей степени, чем у другого последователя гегелевской философии - русского мыслителя Чичерина. Презрительное отношение обоих друг к другу обусловливалось тем, что каждый обвинял противника в неправильном понимании диалектического метода и связывал с этим непрочность полученных им результатов, тогда как в действительности источником разномыслия были субъективные пристрастия: одного - к коммунистическому строю (я разумею Карла Маркса), а другого - к индивидуалистическому, сильно окрашенному, впрочем, государственностью. Нетерпимые в основных вопросах жизни и духа, оба - и Маркс в большей степени, чем Чичерин, - были покладисты в своих личных сношениях. За два года моего довольно близкого общения с автором "Капитала" я не припомню ничего, хотя бы издали напоминающего то третирова-ние старшим младшего, какое я в равной степени испытывал в моих случайных встречах и с Чичериным, и с Львом Толстым. Карл Маркс в большей степени был европейцем и хотя, может быть, не высоко ценил своих "друзей только по науке" (scientific friends), предпочитая им товарищей в классовой борьбе пролетариата, но в то же время был настолько благовоспитан, чтобы не проявлять этих личных пристрастий в своем поведении. На расстоянии двадцати пяти лет я продолжаю сохранять о нем благодарную память, как о дорогом учителе, общение с которым определило до некоторой степени направление моей научной деятельности. С этим представлением связано и другое, а именно то, что в его лице я имел счастье встретиться с одним из тех умственных и нравственных вождей человечества, которые по праву могут считаться его великими типами, так как в свое время являются самыми крупными выразителями прогрессивных течений общественности. Спенсер и Маркс до некоторой степени могут считаться по отношению друг к другу антиподами. Один стоял на страже индивидуальности, другой поднимал голос в защиту прав трудящихся масс. Оба были наиболее последовательными и резкими выразителями тех двух направлений, гармоническое сочетание которых * - высокомерный. Ред. 42 одно может обеспечить, в моих глазах, счастливое развитие человечества. Индивид не может быть принесен в жертву государству и даже международному союзу, как не мог и не может он стушеваться перед семьею, родом, сословием или классом. Но его деятельность в то же время должна быть координирована с деятельностью других равных ему единиц, и их совокупные усилия должны быть направлены к обеспечению общего благополучия. Ни о Спенсере, ни о Марксе нельзя сказать, чтобы они относились равнодушно к этой последней цели, но каждый думал служить ей по-своему: один - настаивал, быть может чрезмерно, на автономии личности, другой - доводя общественную солидарность до тех пределов, при которых индивид становится бессознательным орудием процесса производства, действующего с какой-то стихийной силой. Оба видели истину, но, может быть, не всю. Оба сделали все от них зависящее, чтобы передать, что знали, своим современникам. А тот, кто жил для лучших людей своего времени, тот, по словам Гёте, жил для всех времен. Спенсер и Маркс, так сильно расходившиеся друг с другом при жизни, после смерти стали, по указанной причине, предметом общего культа со стороны прогрессирующего человечества, во многом обязанного им своим поступательным ходом. Впервые опубликовано в журнале "Вестник Европы", СПб., 1909, июль, кн. 7 Печатается с сокращениями по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 Н. А. МОРОЗОВ Поездка к Карлу Марксу 364 Сейчас я прочитал в архиве К. Маркса и Ф. Энгельса * предисловие Д. Рязанова к переписке Веры Засулич и Карла Маркса, где Рязанов, между прочим, говорит: "Ни Л. Гартман (народоволец), ни Н. Морозов, которые информировали Маркса о расколе в "Земле и воле", не могли сказать дурного слова о Засулич". Здесь выражение "не могли" дает возможность не знающему наших личных отношений читателю подумать, как будто мы "могли бы" этого хотеть. Но это лишь неясно формулированная фраза. Она основана на том, что после распадения партии "Земля и воля" осенью 1879 года на чисто аграрную "народническую" партию "Черный передел" и на партию "Народная воля", фактически сосредоточившую свои силы на рае-шатании самодержавия, мешавшего всякой деятельности в народе, между обеими началась конкуренция, а Вера Засулич, несмотря на то, что действовала в духе "Народной воли" и считалась даже ее провозвестницей, присоединилась по личным связям к "Черному переделу". Мне неизвестны первоисточники, на основании которых Рязанов написал только что приведенные строки. У меня лично не было с ним об этом разговора, и его слова могут быть основаны только на том, что я и мой товарищ по "Народной воле" Гартман действительно разговаривали с Марксом об этом предмете, излагая ему историю русского революционного движения. Но говорили мы с Марксом объективно, не порицая не только Веру Засулич, а и других видных деятелей "Черного передела", каковы были тогда Плеханов и Дейч, ставшие потом марксистами, тогда как я уже в то время признавал Маркса гениальным ученъш, начавшим первым томом своего "Капитала" новую эру в экономической науке и впервые поставившим ее на твердую научную почву. * Кн. 1, стр. 266, издания 1924 года. (Прим. авт.) 44 С тех пор прошло уже более пятидесяти лет, и потому я, согласившись написать свои воспоминания о моих встречах с Марксом, буду руководствоваться, как вехами, архивными документами или отрывочными заметками в тогдашних журналах, которые могут исправить мою память. Дело было так. В феврале 1880 года мне нужно было отвезти мою первую жену Ольгу Любатович в безопасное место. Ее (и меня тоже) повсюду разыскивали жандармы в России, а она готовилась стать матерью, и, сверх того, была арестована типография "Народной воли", а новую нельзя было рассчитывать скоро завести, и в результате я должен был оставаться некоторое время без привычного своего дела - редактирования нашего печатного органа. Скрывая первую причину, по желанию Ольги (так как нас считали только в "фиктивном браке"), я выставил причиной своего отъезда необходимость организовать за границей при сотрудничестве эмигрантов толстый революционный журнал и, кроме того, завести постоянные сношения с заграничными журналами и газетами для ознакомления иностранцев с нашей деятельностью и ее целями. Против первого пункта возражал Тихомиров на том основании, что журнал, оторванный от русской жизни, не может быть ее отражением. Но большинство товарищей признавали нужным это, а потому мне и пришлось уехать, до некоторой степени, самовольно, хотя и с поручением большинства. Исполняя свою главную задачу, я тотчас же принялся организовывать непериодический журнал под названием "Социально-революционная библиотека", что отразилось в объявлении, посланном мною в возобновившийся к тому времени "Листок "Народной воли"" от 20 августа 1880 года, такого содержания *: "В последнее время в Женеве приступлено к изданию "Русской социально-революционной библиотеки", при сотрудничестве Л. Гартмана, М. Драгоманова, П. Лаврова, Н. Морозова, И. Павловского и др. * Литература партии "Народная воля". Издательство О-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев. Москва, 1930, стр. 82. (Прим. авт.) 45 Появилась уже 1-я книжка издания: "18 марта 1871 года", соч. П. Лаврова" *. В нее Гартман и я входили как народовольцы, Драгоманов - как представитель украинофильской партии, а Лавров и Павловский - сами по себе. Редактировал же фактически я, как находившийся в Женеве, где были типография и центр сношений. О впечатлении же, которое произвело это издание среди оставшихся в России товарищей, можно судить по письму ко мне Веры Фигнер от 29 ноября 1880 года: ""Коммуна" Лаврова (т. е. 18 марта 1871 г.) приводит в пафос, а (ты прислал) всего два экземпляра, по всему Питеру нарасхват" **. А в начале письма: "Постарайся прислать хоть несколько экземпляров "Коммуны"... *** ты этим даже личное одолжение делаешь мне..." Большой успех первой книжки этого издания, следующим выпуском которого предполагался перевод книги Шеффле "Квинтэссенция социализма", заставил меня и находившихся в Женеве соредакторов постараться выпустить третьей книжкой что-нибудь из произведений Маркса, и в декабре 1880 года (как выходит по документам, а мне теперь уже кажется, что в январе, перед самым моим возвращением в Россию, я отправился в Лондон к Марксу, соединив с этим и поездку по дороге в Париж к Лаврову и французским бланкистам, предлагавшим печатать в своем органе все воззвания, присылаемые им от имени "Народной воли". В Лондоне я прежде всего явился к своему товарищу по "Народной воле" Гартману и с ним на другой же день поехал по подземной (а отчасти над-крышной) железной дороге к Марксу, жившему тогда в предместье Лондона, в хорошеньком беленьком одноэтажном (как будто с мезонином) каменном домике. 46 * В I томе Сочинений Плеханова (1920, стр. 62-72) напечатана листовка "Об издании "Русской социально-революционной библиотеки"", а мне почему-то кажется, что она была коллективным произведением, тем более что Плеханов, как видно из этого объявления, не входил в первоначальную редакцию. Но вполне возможно, что мне изменяет память". (Прим. авт.) ** См. не напечатанный еще архив Лаврова в Институте Маркса - Энгельса - Ленина. (Прим. авт.) *** Здесь и ниже отточие поставлено автором. Ред. Когда Гартман стукнул три раза в дверь привешенным к ней подобием молотка (заменявшем звонок), нам отворила дверь молодая девушка и на вопрос Гартмана: М-г Marx in? (Дома ли м-р Маркс?) - ответила, что нет, но дома его дочь. Почти тотчас же к нам вышла другая хорошенькая стройная девушка, показавшаяся мне настоящей Гретхен или Маргаритой из "Фауста". Это оказалась дочь Маркса Элеонора, жившая тогда вместе с отцом, а первая была, очевидно, домработница. Гартман представил меня Элеоноре как приехавшего из России "нигилиста" (так продолжали еще по почину Тургенева называть нас иностранцы, понимая под этим именем таинственных, неуловимых заговорщиков против императорской власти в России). Она крепко пожала нам руки, но на вопрос об отце ответила, что он теперь занимается в Британском музее и возвратится только вечером, а завтра останется весь день дома и будет очень рад нас видеть. Поболтав с нею немного, мы ушли, а на следующий день снова явились в сказанный нам час. Маркс уже ждал нас в своем кабинете, в котором в стороне присела и его дочь. Он приветствовал нас сначала по-английски, но как только услышал, что в одной из первых же фраз я, затруднившись в каком-то выражении (потому что я хотя читал без словаря по-английски, но в разговоре не имел практики), заменил английскую фразу французской, перешел и сам на французский язык, на котором и продолжалась наша беседа. Я уже видел тогда в эмиграции его портреты, те же самые, какие у нас находятся повсюду и теперь, потому что все они принадлежат тому самому времени, и смеясь, помнится, сказал ему, что он поразительно похож на свой портрет. А он тоже смеясь ответил мне, что ему и помимо этого случая бывало странно слышать о своем сходстве со своими портретами, тогда как обыкновенно портреты бывают сходны с оригиналом. Он был очень внимателен и приветлив ко мне, хотя и в голосе, и в манерах чувствовалось сознание им своего выдающегося положения. В его кабинете, мне 47 помнится, три стены, уставленные полками с книгами, письменный стол близ окна и еще другой, меньший столик у диванчика и зеленый абажур над зажженной лампой, так как, несмотря на почти полуденное время, в Лондоне стоял какой-то сизый туман, делавший день похожим на вечер. Нам подали чай с бисквитами. Маркс больше расспрашивал меня о наших целях и средствах, чем рассказывал о своей теории, причем я, вероятно, и рассказал ему о причинах распадения первоначальной "Земли и воли" на аграрный "Черный передел" и на политическую "Народную волю", о чем и говорит Рязанов в первом томе архива Маркса и Энгельса 367. В заключение Маркс сказал, что наша борьба по способу Вильгельма Телля с самодержавной олигархией напоминает ему что-то легендарное, чего не может уже быть в настоящее время в прозаической Западной Европе. Других деталей этого разговора, продолжавшегося часа два, я теперь не припоминаю, но помню, как перед уходом я исполнил то, зачем приехал: просил дать что-нибудь из своих теоретических работ для ближайшей книжки "Социально-революционной библиотеки", написав к ней небольшое предисловие. Он обещал мне подыскать и пригласил прийти на следующий день. Мы снова провели с ним час или два, причем он дал мне на выбор несколько своих печатных работ и обещал дать предисловие к той книжке, которую я выберу, как только она будет переведена и набрана по-русски. Так мы и расстались, обещавши друг другу переписываться. Я возвратился в Женеву и передал пачку его книжек своим соредакторам "Социально-революционной библиотеки", к которой присоединился тогда, кажется, и Плеханов, лишь в это время изучивший первый (и единственный в то время по-русски) том "Капитала" Маркса и ставший его сторонником. А я вдруг получил из России от Перовской шифрованное письмо, написанное, как мы делали всегда, невидимыми без проявления химическими чернилами между строк обычного, явного письма самого невинного содержания. 48 Она писала мне, что мое присутствие в Петербурге необходимо ввиду готовящегося большого события. Я понял, что готовилось новое покушение на жизнь императора *, и, как только устроил Ольгу и крошечную дочку у друзей, отправился в Россию и был там арестован после перехода границы, около Вержболова. С тех пор прошло полвека. Заточенный на всю жизнь в Шлиссельбургской крепости, я ничего не знал о судьбе привезенных мною от Маркса в Женеву брошюр и книжек. А после освобождения я не встречал уже никого из бывших сотрудников "Социально-революционной библиотеки" и даже не знал, продолжалась ли она. Но вот в январе 1931 года я получил издание Общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев "Литература партии "Народной воли"". Там были перепечатаны все ее номера и на стр. 178 перед концом 8-9 № "Листка "Народной воли"" от 5 февраля 1882 г. нашел "Предисловие", написанное К. Марксом и Ф. Энгельсом к предпринятому "Русской социально-революционной библиотекой" переводу "Манифеста Коммунистической партии" 368, в котором, между прочим, Маркс и Энгельс писали: "Первое русское издание "Манифеста Коммунистической партии" появилось в начале 60-х годов в переводе Бакунина369 (издание "Колокол"). В то время Запад мог смотреть на русское издание "Манифеста" только как на литературный курьез; в настоящее же время такой взгляд невозможен... То было время, когда Россия представляла последний надежный оплот общеевропейской реакции... Совсем другое теперь. Именно европейская эмиграция дала Северной Америке возможность развить колоссальное земледельческое производство, конкуренция с которым пошатнула в самом основании европейское земледелие как крупное, так и мелкое... А Россия! Во время революции 48-49 годов не только европейские монархи, но и европейская буржуазия обрели в русском вмешательстве единственный якорь спасения ввиду только что выросшего пролетариата. Царь был провозглашен шефом европейской реакции. В настоящее же время он сидит пленником революции в Гатчине 370, а Россия является авангардом революционного движения Европы". * - Александра II. Ред. 49 Когда я прочел эти строки, на меня вдруг повеяло чем-то давно минувшим. Мне вспомнилась и "Социально-революционная библиотека" в Женеве, и моя поездка к Марксу в Лондон, и привезенная для этой библиотеки пачка его книжек, между которыми (хотя я и не помню уже ясно их заглавия) был, мне чудится, и этот "Манифест", и обещание Маркса дать небольшое предисловие, как только русский перевод его статьи будет набран. И мне стало ясно: Маркс исполнил свое обещание, и если эта книжка "Русской социально-революционной библиотеки" и вышла лишь через год после того, как я у него был, то лишь потому, что мой арест при переезде в Россию и последовавшие за ним такие крупные события, как цареубийство 1 марта 1881 года и разгром "Народной воли", не могли не приостановить временно и издания "Русской социально-революционной библиотеки". Впервые опубликовано в газете <Северный рабочий", Ярославль, 1976, 25 декабря, № 302 Печатается по фотокопии рукописи, сверенной с текстом газеты Н. А. МОРОЗОВ Карл Маркс и "Народная воля" в начале 80-х годов Прошло 50 лет со дня смерти гениального основоположника современной научной политической экономии и шестьдесят шесть лет с того времени, как вышел в свет его "Капитал", начавший новую эру в науке о человеческом труде. И Маркс же вместе с Энгельсом впервые объяснил при помощи диалектического материализма весь ход исторических событий. Многие будут вспоминать о нем теперь, а вместе с ними хочется вспомнить о нем и мне, хотя наше личное знакомство было лишь мимолетным. Это было за два года до его смерти, уже 52 года назад. Первая свежесть воспоминаний не могла не поблекнуть за это время, и я, вероятно, не решился бы написать нижеследующих строк, если б мою память не освежили такие обстоятельства. Года полтора тому назад я перелистывал "Литературу партии "Народной воли"", изданную нашим Обществом политкаторжан и ссыльно-поселенцев. Там были перепечатаны все номера "Народной воли" от ее начала 1 октября 1879 г. еще при моей редакции и до последнего ее двенадцатого номера, появившегося в октябре 1885 г., когда я уже сидел в Петропавловской крепости. В одном из промежуточных и более коротких номеров этого органа, называвшихся "Листками "Народной воли"", мне бросилось в глаза объявление, посланное мною же в июле 1880 года из Женевы, куда я временно уехал в самом конце февраля 1880 года, главным образом для того, чтобы отвезти туда мою первую жену Ольгу Любатович, готовившуюся стать матерью, так как ей нельзя было оставаться на это время в России, потому что ее везде разыскивали жандармы, чтоб заточить в тюрьму или казнить. И с этим обстоятельством я соединил задачу организовать в Женеве серьезный научно-революционный толстый журнал. 51 Приведу теперь только что упомянутое мною объявление, напечатанное на стр. 82 * "Литературы "Народной воли"". "В последнее время в Женеве приступлено к изданию "Русской Социально-Революционной Библиотеки" при сотрудничестве Л. Гартмана, М. Драгоманова, П. Лаврова, Н. Морозова, И. Павловского и др. Появилась уже первая книжка издания: "18 Марта 1871 года", соч. П. Лаврова" 365. Названные здесь "сотрудники" были на самом деле официальными редакторами, хотя в месте печатания, в Женеве, были только я и Драгоманов и на мне лежали все организационные дела. А перелистывая далее "Литературу "Народной воли"", я вдруг увидел в тексте ее 8-9 номера, вышедшего 5 февраля 1882 года, еще такой документ, написанный Марксом и Энгельсом: "Предисловие, написанное Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом к предпринятому "Русской социально-революционной библиотекой" переводу "Манифеста Коммунистической партии"" . "Первое русское издание "Манифеста Коммунистической партии" появилось в начале 60-х годов в переводе Бакунина 369 (издание "Колокола"). В то время Запад мог смотреть на русское издание "Манифеста" только как на литературный курьез; в настоящее же время такой взгляд невозможен"... "То было время, когда Россия представляла последний надежный оплот общеевропейской реакции. Совсем другое теперь"... "Во время революции 48-49 годов"... "Царь был провозглашен шефом европейской реакции. В настоящее же время он сидит пленником революции в Гатчине 370, а Россия является авангардом революционного движения в Европе"... Лондон, 21 (9) января 1882 г. Карл Маркс, Ф. Энгельс * В журнале ошибочно: 178. Ред. 52 Я здесь привел лишь отрывки из помещенного в "Листке "Народной воли"" предисловия Маркса и Энгельса, потому что оно слишком длинно для напечатания целиком, да и говорит в остальном лишь о предметах частного интереса, уже ушедших в область истории, а мне нужны только те места, которые характеризуют общее отношение Маркса и Энгельса к деятельности "Народной воли" для того, чтобы сделать краткий абрис отношения к нему самих народовольцев. Не раз при разговорах с некоторыми современными историками народовольческого движения я говорил им, что было бы напрасно считать однородною идеологию всех народовольцев и в особенности судить о ней по "Программе Исполнительного комитета" 371, составленной Львом Тихомировым, хотя под нею и напечатано в примечании: "Заявляем полную свою солидарность с этой программой. - Ред.". Уже сама необходимость написать такое примечание показывает, что этой солидарности автору пришлость достигнуть не без труда. Дело в том, что мы принимали людей в свою организацию не по деталям их идеологии, а по энергии и готовности жертвовать своей жизнью в борьбе с общим врагом, и доказательством этого служит то, что наши главные деятели: Александр Михайлов, Кибальчич, Желябов, Перовская и другие не написали в "Народной воле" ни одной строки, и общий и принципиальный разговор, в котором главным образом спорили лишь Тихомиров да я, а все другие старались только нас согласовать, был лишь один раз, по поводу этой самой "Программы Исполнительного комитета". Потом же, после получения Тихомировым согласия на ее напечатание, никто не вспоминал более о ней. Но это еще не значит, что у нас тогда совсем не интересовались теоретическими вопросами социологического характера, - ими интересовались, но к ним относились так же спокойно, как, например, к вопросам о происхождении солнечной системы или жизни на небесных светилах. Большинство одинаково сочувствовало Бакунину, Лаврову, Михайловскому, Лассалю, Марксу и Энгельсу. А из немногих теоретиков одни, 53 как Тихомиров, считали как бы долгом верности своему прошлому симпатизировать более народничеству, другие же, как я, допускали и эволюцию в своих теоретических представлениях. На меня еще до возникновения "Народной воли" огромное влияние произвело чтение "Капитала" Маркса. И до тех пор я много читал по политической экономии - и Адама Смита, и Рикардо, и Джона Стюарта Милля, - но ясно чувствовал, что все они ходят вокруг чего-то основного, но не в состоянии его сформулировать. И вот наглядное выражение Маркса, что "товар есть откристаллизировавшийся полезный труд", объединило для меня все формы продуктов в их трудовой ценности, которую до Маркса смешивали с рыночного ценою, тогда как она производит на деле лишь приливы и отливы на уровне трудовой ценности в зависимости от колебаний спроса и предложения на данный продукт. Я понял, что только с этого момента политическая экономия стала действительной наукой, и вывел из основных положений Маркса дальнейшие последствия, в результате которых появилась первая программная трещина между мною и Тихомировым. Отсюда очевидно, как захотелось мне, во время пребывания за границей в 1880 году, привлечь и Маркса к сотрудничеству с нами в только что основанной при моем участии "Социально-революционной библиотеке". В конце концов я поехал в Лондон, побывав по дороге и у Лаврова, который очень сочувственно отнесся к моему замыслу, но познакомил меня с Марксом не он, а мой товарищ по "Народной воле" Гартман, который часто бывал у Маркса. На второй же день после моего приезда он отправился со мной к Марксу по лондонскому метрополитену, ходившему еще на локомотивах. Приехав в предместье, то по крышам домов, то в тоннелях, мы увидели наконец хорошенький беленький коттедж, где Маркс жил в те дни со своей дочкой Элеонорой. Я помню хорошо первое впечатление этой поездки. Mister Marx in? (Дома мистер Маркс?) - спросил Гартман молоденькую домашнюю работницу, когда она отворила выходящую на улицу дверь, после того, как мы три раза ударили в нее висящим молоточком, заменяющим в Англии звонок. 54 Она ответила Гартману, как знакомому, что Маркс еще находится в Британском музее, но дочка его дома. Почти тотчас же после нашего входа в приемную вышла и она, хорошенькая и стройная девушка немецкого типа, напоминавшая мне романтическую Гретхен. Мы начали разговор по-английски, но она, заметив, что я, затруднившись сказать какое-то английское слово, употребил вместо него французское, сейчас же перешла на французский язык, на котором уже и продолжались все наши разговоры. И вот здесь мои воспоминания начинают двоиться: то мне кажется, что мы и с Марксом виделись в тот же день, то, наоборот, представляется, что Элеонора, просидев с нами с полчаса, сказала, что он возвратится поздно, и мы виделись на следующий день. Но я хорошо помню, что мое первое впечатление от Маркса было определено фразой: как он похож на свои портреты! После того как мы поздоровались и уселись вокруг небольшого стола с диваном у стены, я, смеясь, сказал ему это. Он тоже засмеялся и ответил, что это ему часто говорят и что как-то курьезно чувствовать себя человеком, на которого не портрет его похож, а он сам похож на свой портрет. Оказалось, что он меня уже ждал с большим интересом, потому что Гартман, которому я предварительно написал о своем приезде и о замысле побывать у Маркса, уже несколько дней назад предупредил его об этом. Маркс мне сказал, что очень будет рад дать мне даже не одну статью для "Социально-революционной библиотеки" и снабдит выбранную нами его статью небольшим предисловием, как только мы пришлем ему корректуру ее перевода. Узнав, что я могу остаться в Лондоне лишь три-четыре дня, он пригласил меня побывать у него еще раз до отъезда и обещал приготовить мне несколько своих и Энгельса книжек. Маркс был в то время действительно совсем таким, каким он представлен на его портретах, которые принадлежат тому времени. Он показался мне скорее среднего роста, но довольно широкого сложения, был очень приветлив с нами обоими, но сразу чувствовалось во всех его движениях и словах, что он вполне понимает свое выдающееся значение. 55 Никакой мрачности или замкнутости, о которой я от кого-то слыхал, я в нем совершенно не заметил. В то время в Лондоне был такой туман, что во всех домах горели лампы, в том числе и у Маркса, и я даже ясно помню, что у него светилась лампа с зеленым абажуром, но и при этом освещении я хорошо рассмотрел и его, и его кабинет, в котором три стены были уставлены книгами, а на четвертой были какие-то портреты. Кроме его и Элеоноры, никто к нам не выходил, и у меня составилось впечатление, что в то время в его домике не было других членов семьи Маркса. Элеонора же все время выбегала к нам и, сидя на кушетке несколько в стороне, принимала участие в разговоре, причем нам приносили по чашке чая с бисквитами, и разговор продолжался главным образом о наших народовольческих делах. Маркс чрезвычайно интересовался ими и говорил, что наша борьба с самодержавием представляется ему и всем европейцам чем-то совершенно сказочным, возможным только в фантастических романах. Просидев с полчаса, мы с Гартманом не хотели его задерживать и отправились домой. Но когда через два дня я снова зашел к нему перед отъездом, я тоже провел с ним и с дочерью некоторое время и при прощании он мне вручил приготовленные для меня пять или шесть книжек и снова обещал написать к той, которую мы выберем, предисловие, как только мы пришлем к нему первую корректуру перевода. Узнав, что я через две-три недели возвращусь в Россию, он крепко пожал мне руку с пожеланием счастливого возвращения оттуда. Мы оба обещали переписываться друг с другом, но это не осуществилось. Возвратившись в Женеву, я нашел там письмо Перовской о том, что ряд готовящихся событий требует моего быстрого возвращения. Я собрал нужные вещи и поехал, но 28 февраля при переходе границы около Вержболова был арестован под именем студента Женевского университета Локиера и перевезен в Варшавскую цитадель, где узнал о событиях 1 марта посредством стука в стенку от сидевшего рядом товарища Тадеуша Балицкого. 56 Я был уверен, что теперь меня казнят, как только откроют мою фамилию, и не раз ощупывал пальцами шею, стараясь представить, как около нее будет стягиваться петля. И это, конечно, случилось бы, если бы арестованные в то самое время Перовская, Желябов, Кибальчич и другие не встали впереди меня на дороге к эшафоту. Заключенный сначала в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, а потом в Шлиссельбург, я до самого своего выпуска не знал, чем окончились мои переговоры с Марксом. Не знал я этого и после, вплоть до 1930 года, когда в присланном мне издании Общества политкаторжан "Литература "Народной воли"" я вдруг увидел "Предисловие" Маркса к "Манифесту Коммунистической партии" 368 в издававшейся при моем участии "Социально-революционной библиотеке", и это навеяло на меня рой воспоминаний. Я вспомнил свои свидания с Марксом и его дочерью, вспомнил, как, уезжая спешно из Женевы в Россию, я отдал книжки Маркса кому-то из оставшихся там соредакторов, не помню уже - Драгоманову, или Павловскому, или начавшему тогда серьезно изучать "Капитал" Маркса Плеханову (хотя он в то время был еще "деревенщиком", как мы тогда называли партию "Черного передела", и не состоял в редакции "Социально-революционной библиотеки", но очень сближался с нею), и как я поручил выбрать и перевести что-нибудь из статей Маркса, а затем попросить у него и обещанное предисловие. Я вспомнил и мое последнее прощание с ним, как он и его дочка Элеонора крепко жали мне руки, желая успеха в нашей опасной борьбе и нового приезда к ним из России в Лондон с победою, и дали даже адрес для переписки на имя кого-то из знакомых. Особенно же отрадно было мне прочесть в только что приведенном мною предисловии Маркса: "Царь был провозглашен шефом европейской реакции, а в настоящее время (т. е. благодаря деятельности "Народной воли") он сидит пленником революции в Гатчине 370, а Россия является авангардом революционного движения Европы". 57 Это были почти буквально те слова, которые сказал мне Маркс на прощанье, только вместо "в Гатчине" он сказал: "в Царском Селе". Впервые опубликовано в журнале "Каторга и ссылка", М., 1933, № 3 Печатается по тексту книги. Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 Г. В. ПЛЕХАНОВ Из статьи "Первые шаги социал-демократического движения в России" 372 Систематическая пропаганда социал-демократических идей в рядах русских революционеров началась только летом 1883 г., когда в Женеве образовалась первая русская социал-демократическая группа "Освобождение Труда" 373. И первым литературным произведением этой группы была брошюра автора этих строк: "Социализм и политическая борьба". Разумеется, эта брошюра предназначалась для распространения в России, и по пути в Россию ей предстояло преодолеть все препятствия, которые русское правительство чинило (да собственно и сейчас еще чинит, несмотря на пресловутый манифест 30 октября 1905 г.) проникновению в нашу страну подобного рода литературных произведений. Но как ни велики были эти препятствия, главное затруднение, которое новой группе необходимо было преодолеть, состояло в другом. Оно заключалось в упорной предубежденности огромного большинства тогдашних русских революционеров против всего того, что связано было с именем социал-демократии. Эта предубежденность была хорошо известна Марксу и Энгельсу. Когда Аксельрод и я, вскоре после Парижского международного конгресса в 1889 г. 374, в Лондоне встретились с Энгельсом, он нам сказал, что, пожалуй, было бы осторожнее с нашей стороны, если бы мы не называли себя социал-демократами. "Ведь и мы тоже, - прибавил он, - сначала называли себя не социал-демократами, а коммунистами". Однако мы были убеждены в том, что сумеем заставить умолкнуть все клеветы против социал-демократии, распространявшиеся ее "социально-революционными" противниками. Кроме того, название социал-демократии имело в наших глазах немалое практическое значение. Если русский сознательный пролетарий будет 59 называть себя социал-демократом, то он легче будет понимать, что речь идет об его идейных единомышленниках, когда он будет читать в газетах об успехах социал-демократии в соседней с нами Германии. Ибо сведения об этих успехах проникали даже в находящуюся под гнетом цензуры русскую печать. Мы изложили Энгельсу наши соображения, и он нашел их основательными. Чтобы объяснить немецкому читателю происхождение предубеждения русских революционеров против социал-демократии, я вынужден дать характеристику обоих течений, существовавших в нашем движении до образования группы "Освобождение Труда" 373. Одно из этих течений связано с именем П. Л. Лаврова, другое - с именем М. А. Бакунина. Что касается Лаврова, то он всегда относился с большим уважением к Марксу и Энгельсу и никогда не выступал ни против социал-демократии вообще, ни против германской социал-демократии в частности. Но он никогда также не защищал ее от нападок анархистов. "Друг Петр", - как назвал его Энгельс в своей направленной против него статье "Об эмигрантской литературе" в газете "Volksstaat" 375 - был эклектиком до мозга костей и не в состоянии был занять определенную позицию в происходившей в Интернационале борьбе между бакунистами и марксистами. В своей газете "Вперед!" он наивно сокрушался о том, что социал-демократы не идут рука об руку с анархистами. Эти смехотворные ламентации по поводу борьбы социал-демократов с анархистами и послужили поводом к вышеупомянутой полемической статье Энгельса в "Volksstaat". Лавров обеими ногами стоял на почве утопического социализма. Его взгляд на историю был чисто идеалистический. В его многочисленных социалистических произведениях нет ни одной попытки дать анализ тогдашних экономических отношений России. Его тактика главным образом упиралась в пропаганду "чистого социализма". Всякая мысль о революционной пропаганде пугала его как опасное отклонение от мирной пропагандистской деятельности. Этой причины вместе с его неисправимым эклектизмом было совершенно достаточно, чтобы его влияние на русскую революционную молодежь быстро пришло к концу *. И по мере того, как падало влияние Лаврова, росло влияние Бакунина. 60 Если Лавров не считал нужным анализировать экономические отношения России, то Бакунин, признавший себя сторонником исторического материализма, положил этот анализ в основу своей программы и тактики. Беда была лишь та, что его анализ не имел ничего общего с материалистическим пониманием истории. Он исходил из коммунистических инстинктов, якобы присущих русскому народу и получивших будто бы свое выражение в великорусской сельской общине. Для того, чтобы эти коммунистические тенденции имели плодотворные последствия, необходимо было только разрушить государство, которое являлось помехой на пути к дальнейшему развитию общины. Поэтому Бакунин объявил беспощадную войну государству, не делая при этом никакого различия между русским полицейским государством и "правовыми" государствами Запада. Более того: он был того мнения, что введение конституционного строя в России принесет только вред народу, так как конституционный строй расчистит путь для свободного развития капитализма и тем самым ослабит коммунистические стремления крестьянства. Революционеры должны разрушить государство. Чтобы подготовить народ к разрушению государства, революционеры должны были приступить к его воспитанию в этом направлении. Лучшим воспитательным средством в глазах Бакунина являлись беспрестанная агитация и организация местных бунтов. Но для того, чтобы вести агитацию, нужно было исходить не из принципов "чистого социализма", пропагандой которых занимались сторонники Лаврова, а из "ближайших нужд" и "непосредственных требований" народной массы. Эти взгляды Бакунина сделались учением народников-бунтарей, господствовавшим среди русских революционеров во второй половине семидесятых годов прошлого столетия [...] * Тогдашние революционеры рекрутировались почти исключительно из рядов учащейся молодежи. (Прим. авт.) 61 Достаточно было несколько лет агитационной практики, чтобы от теории бунтарей не осталось камня на камне. Наши тогдашние революционные теоретики, - к числу которых принадлежал и пишущий эти строки, - метались в безнадежных противоречиях. Этих противоречий нельзя было преодолеть, не сломав хребта самому бакунизму. Но это было нелегко. Русские революционеры слишком срослись со старыми теориями. Начались усиленные попытки заштопать все прорехи старой теории; с особенным увлечением занялся этим Лев Тихомиров, бывший тогда одним из выдающихся публицистов партии "Народной воли", а ныне ставший главным редактором архиреакционной газеты "Московские ведомости". Однако не все могли удовлетвориться "улучшенной" таким образом теорией. Это в особенности трудно было для тех, кто в силу своего "нелегального" положения должен был покинуть Россию и получил возможность ближе познакомиться с западноевропейским рабочим движением и западноевропейским научным социализмом. К числу тех, кто находился в таком положении, принадлежали Вера Засулич - одна из основоположниц нашего терроризма, которая, однако, никогда не признавала его единственным средством борьбы, - затем П. Аксельрод, Л. Дейч, В. Игнатов и я. Каждый из нас принес с собой из России опыт, приобретенный в течение нескольких лет революционной агитации, и более или менее ясное сознание того, что этот опыт находится в резком противоречии с теорией бунтарей. Это сознание было особенно мучительно, и каждый из нас испытывал настоятельную потребность привести в порядок свои революционные идеи. Сначала мы были рассеяны по разным странам Западной Европы; но достойно внимания то, что, как бы мы ни были удалены друг от друга, - так, например, Аксельрод жил некоторое время в Яссах, а я - в Париже, - наши умственные интересы всегда сосредоточивались в одном и том же направлении - в направлении социал-демократической теории, т. е. марксизма. Тот, кто не пережил вместе с нами то время, с трудом может представить себе, с каким пылом набрасывались мы на социал-демократическую литературу, среди ко- 62 торой произведения великих немецких теоретиков занимали, конечно, первое место. И чем больше мы знакомились с социал-демократической литературой, тем яснее становились для нас слабые места наших прежних взглядов, тем правильнее преображался в наших глазах наш собственный революционный опыт. Лично о себе могу сказать, что чтение "Коммунистического Манифеста" составляет эпоху в моей жизни. Я был вдохновлен "Манифестом" и тотчас же решил его перевести на русский язык. Когда я сообщил о моем намерении Лаврову, он отнесся к нему равнодушно. "Конечно, следовало бы перевести "Манифест", - сказал он, - но вы сделали бы лучше, если бы написали что-нибудь свое". Я не торопился выступить сам и предпочел сначала перевести "Манифест". Теория Маркса, подобно Ариадниной нити, вывела нас из лабиринта противоречий, в которых билась наша мысль под влиянием Бакунина. В свете этой теории стало совершенно понятным, почему революционная пропаганда встречала у рабочих несравненно более сочувственный прием, чем у крестьян. Самое развитие русского капитализма, которое не могло не волновать бакунистов, так как оно разрушало общину, приобретало теперь для нас значение новой гарантии успеха революционного движения, ибо оно означало количественный рост пролетариата и развитие его классового сознания. Last not least*: эта теория превращала в революционную заслугу то, что с точки зрения правоверного бакунизма являлось изменой революции, - именно борьбу за политические права, стремление к ниспровержению абсолютизма. * - Последнее, но не менее важное. Ред. Эта теория указывала также, какие условия необходимы для успешности этой борьбы. Из нее вытекало, что абсолютизм только тогда будет обречен на смерть, когда направленное против него движение превратится в классовое движение пролетариата, которое будет более или менее энергично поддержано также движением других классов или слоев, выдвинутых ходом экономического развития на общественную арену. Та- 63 ковы были те выводы, которые я изложил в вышеупомянутой брошюре "Социализм и политическая борьба", эпиграфом для которой я взял слова "Коммунистического Манифеста": "всякая классовая борьба есть борьба политическая". Впервые опубликовано на немецком языке в газете "Vorwarts", Berlin, 1909, 31. III, N 76 Печатается по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 Г. В. ПЛЕХАНОВ Из статьи "Бернштейн и материализм" 376 В 1889 г. я, побывав на международной выставке в Париже, отправился в Лондон, чтобы лично познакомиться с Энгельсом *. Я имел удовольствие в продолжение почти целой недели вести с ним продолжительные разговоры на разные практические и теоретические темы. Однажды зашел у нас разговор о философии. Энгельс резко осуждал то, что Штерн весьма неточным образом называет "натурфилософским материализмом". "Так, по-вашему, - спросил я, - старик Спиноза был прав, говоря, что мысль и протяжение не что иное, как два атрибута одной и той же субстанции?" - "Конечно, - ответил Энгельс, - старик Спиноза был вполне прав". Если мои воспоминания меня не обманывают, при нашем разговоре присутствовал известный химик Шорлеммер; был при этом еще и П. Б. Аксельрод. Шорлеммера уже нет в живых, но другой из наших собеседников еще здравствует и в случае нужды, конечно, не откажется подтвердить точность моего сообщения. Впервые опубликовано на немецком языке в журнале "Die Neue Zeit", Stuttgart, 1897-1898. Bd. II, N 44 Печатается по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 * В "Neue Zeit" первая фраза напечатана в следующей редакции: "В 1889 г. после Международного социалистического конгресса в Париже я вместе с Павлом Аксельродом отправился в Лондон, чтобы лично познакомиться с человеком, которым уже долгое время восхищался как самым глубоким и самым блестящим представителем революционной мысли девятнадцатого столетия". Ред. П. Б. АКСЕЛЬРОД Из воспоминаний 377 Во время конгресса 269 мы с Плехановым получили письмо от Степняка из Лондона: он звал нас к себе погостить, соблазняя нас свиданием с Энгельсом. Мы решили поехать к нему после окончания конгресса. В первое воскресенье после нашего приезда в Лондон Степняк сказал нам: "Ну, нужно вести вас к Энгельсу. Для меня ведь он здесь даром пропадает". Нечего говорить, что к Энгельсу мы шли полные благоговения, и в этом отношении я и Плеханов ничуть не уступали друг другу. У Энгельса по воскресеньям всегда собирались друзья и товарищи. Мы застали здесь: Эдуарда Бернштейна, уже вернувшегося после Парижского конгресса в Лондон, где было его постоянное местожительство; Эвелинга с женой (Элеонорой Маркс, дочерью Карла Маркса); Шорлеммера, профессора химии в одном из английских университетов, участника революции 1848 г., после поражения которой он эмигрировал из Германии. Шорлеммер был близким другом Маркса и Энгельса, постоянно проводил с ними каникулярное время, освежаясь душой в беседе с ними. Летом обыкновенно он уезжал вместе с Энгельсом на остров Уайт. Между прочим, Шорлеммер немало помог Энгельсу в изучении химии, за которую Энгельс принялся, готовясь подвергнуть критике систему Дюринга 378. Энгельс знал со слов Каутского, Бернштейна и Степняка о группе "Освобождение труда" и о нас с Плехановым. Он читал по-русски и был знаком с "Нашими разногласиями" Плеханова379. Принял он нас очень любезно, ласково. Ему было уже за 70 лет. Слава, окружавшая его имя, ни в малейшей степени не отразилась на той сердечной простоте, которой он всегда отличался. При первой 66 встрече с Энгельсом мы мало говорили с ним о политических вопросах. Общий разговор носил скорее шутливый характер. Елена Демут, которая заведовала хозяйством в доме Энгельса, как раньше заведовала хозяйством в доме Маркса, усердно угощала нас - уже не помню, чем именно, но, кажется, там был большой пирог, а также пунш и пиво. Демут когда-то служила в доме родителей жены К. Маркса и с тех пор не расставалась с семьей Маркса, деля с нею и радость и горе. Либкнехт рассказывал, что, когда Маркс, увлекшись шахматами, засиживался слишком поздно с товарищами, Елена Демут заявляла категорически: - Ну, довольно играть. Спать пора. И Маркс подчинялся, не пытаясь протестовать. Когда мы уходили от Энгельса, было уже поздно. Шел сильный дождь. Энгельс вышел в переднюю провожать нас. - Ну, однако, шапокляк и без зонтика, - заметил он, обращаясь ко мне. Плеханов тут же, в передней, рассказал ему всю историю моего шапокляка [...] Энгельс просил нас заходить к нему, и с этого дня вплоть до нашего отъезда из Лондона мы бывали у него чуть ли не ежедневно. Наши беседы вращались вокруг теоретических и политических вопросов и касались крупных фактов и революционных деятелей, в частности Бакунина и Лассаля. Услышав от нас о мерах, принимаемых царским правительством против распространения образования в народе, Энгельс воскликнул: - Вот придет война - им неоткуда будет взять дельных офицеров! Помню еще, что Энгельс с большим вниманием следил за разыгравшимся во Франции делом Буланже381. Он считал авантюру этого предприимчивого генерала, задумавшего нечто вроде бонапартистского переворота во Франции, весьма опасной для демократии и очень радовался тому, что эта затея провалилась [...] Впервые опубликовано в журнале "Летописи марксизма". М , 1928, кн VI Печатается по тексту журнала Н. С. РУСАНОВ Мое знакомство с Энгельсом 382 С именем Сергеевского для меня связаны личные воспоминания, представляющие, однако, и некоторый общественный интерес. Этот псевдоним я избрал для своих очерков по русской экономической жизни, которые я писал в 1890-1891 гг. для официального органа немецкой социал-демократии "Vorwarts" *, тогда как Лавров писал там же статьи на чисто политические темы под именем Семена Петрова. Нас пригласил сотрудничать в этой, тогда очень оппозиционной, социалистической газете старый Либкнехт, - Лаврова непосредственно 383, меня через Лаврова. И вот приблизительно каждые две недели появлялись в "Vorwarts" вперемежку Лавровские и мои статьи, которые, насколько мы могли судить издали, пользовались вниманием социалистической читающей публики в Германии. * Здесь и ниже название газеты автор приводит в русской транскрипции. Ред. На долю одной из моих статей выпал даже в силу некоторых обстоятельств особый успех. Дело в том, что я дал уже несколько статей в "Vorwarts" об истинном экономическом положении России, в том числе и о голоде, и, подводя итоги им, сделал тот общий вывод, что обездолившее народ самодержавие, хотя и против воли, будет вынуждено запретить вывоз хлеба из России - до такой степени было отчаянно положение десятков миллионов населения. Но наше правительство чрезвычайно усиленно опровергало всякие слухи о возможности такой меры, так как боялось, что это повредит его финансовой тактике усиленных займов, которые оно заключало за границей, особенно же во Франции. Случилось так, что в одном и том же номере "Vorwarts" - если не ошибаюсь, в августе 1891 года - были 68 помещены моя статья в виде передовой за подписью 384, перепечатка еще недавних официозных русских опровержений и телеграмма из Питера о внезапно изданном декрете относительно "временной приостановки вывоза хлеба, муки и т. п. пищевых средств за границу". Редакция откликнулась на эту телеграмму в своем политическом бюллетене. С видимым удовольствием она комментировала тот факт, что, между тем как русские официальные и дружащие с ними правительственные круги в Германии продолжают еще обманывать европейское общественное мнение относительно размеров голода и уверять, будто всякие толки о предстоящем запрещении вывоза лишь злостные выдумки врагов царского правительства, "наш сотрудник Сергеевский", со свойственным, мол, ему знанием дела, заранее вскрыл эту обманную тактику страуса. Он может гордиться тем, что его предвидения оправдались самым блестящим образом, так как его выводы в статье, присланной им несколько дней тому назад и напечатанной нами сегодня, блистательно подтверждаются печатаемой нами в этом же номере телеграммой из Петербурга. С тех пор за русским товарищем Сергеевским установилась среди читателей "Vorwarts" репутация серьезного и добросовестного корреспондента. Это мне пришлось испытать на себе несколько месяцев спустя, весной 1892 г. *, в разговоре с Энгельсом, у которого я был в Лондоне по поручению моих товарищей и при следующих обстоятельствах. * У автора ошибочно: 1882 г. Ред. На мрачном фоне погибавшей тогда от голода народной России была лишь одна светлая, все увеличивавшаяся и разгоравшаяся полоса: пробуждение общественного интереса и рост оппозиционной мысли. Голод заставил встрепенуться многих, которые еще недавно не могли нахвалиться самодержавной Россией, где мудрое правительство удовлетворяет, мол, так хорошо все истинные потребности страны. А сопротивление царской власти малейшему проявлению общественной самодеятельности, помогавшей голодающим, только усилило это оппозиционное настроение. В социалистических же и революционных кругах пробуждалась 69 надежда, деятельно помогая народу, собирать в то же время на этой почве все живые силы страны для низвержения царского деспотизма. В этом смысле политический переворот был бы, думали мы, лучшим лекарством и против настоящего голода, и особенно против его повторения в будущем. К сожалению, идейная рознь между народовольцами, или, выражаясь обще, народниками, и начинавшими приобретать некоторое политическое значение марксистами мешала дружному напору на врага народа, прогресса и цивилизации. В том и другом лагере говорилось охотно о необходимости совместной деятельности, и даже о временном союзе. Но как только дело доходило до осуществления этого желания на практике, так сейчас же люди начинали сводить теоретические счеты и расскакивались в разные стороны. И вот среди вожаков немецкой социал-демократии, которая внимательно следила за ростом голода и оппозиции в России, возникла мысль способствовать практическому сближению братьев-врагов. Бебель особенно настаивал на этом плане, и от комитета социал-демократической партии было сделано предложение и группе "Освобождение труда", и нашему кружку избрать уполномоченных для обмена мыслей, причем Бебель высказывал готовность, если этого пожелают русские товарищи, присутствовать на совещании385. Сначала, казалось, дело пошло на лад, и встреча, для которой предполагалась посылка Плеханова от марксистов, а пишущего эти строки - от нашего кружка, должна была состояться в Лондоне, на квартире у Энгельса. Не знаю в точности, почему этот план расстроился. Но на совещание не явились ни Плеханов, ни Бебель, и в назначенный срок у Энгельса был только я. Признаться, я был лишь наполовину огорчен этим обстоятельством, так как скептически относился к возможности работать вместе с группой "Освобождение труда" при той идейной вражде, которую она обнаруживала к нам, а вместе с тем моя поездка позволяла мне познакомиться с таким крупным человеком, каким был Энгельс386. Некоторые подробности этого свидания навсегда врезались в мою память. 70 Меня ввели в большую светлую комнату довольно обширной квартиры, помещавшейся недалеко от какого-то парка. В ней сидели двое-трое мужчин за кружками эля, а поодаль, у окна, молодая женщина. Мне сказали, что то была Каутская. Мужчины говорили между собой то по-немецки, то по-английски, а один из них, пожилой, высокий, с не по росту маленькой головой, большой, уже сильно седой бородой, обрамлявшей энергичное, темное лицо, поднялся при моем приближении с места и, услышав мою фамилию, подошел ко мне и крепко пожал руку: - Я - Энгельс... * Вас знаю немного заочно. Мне уже писал о вашей поездке мой друг Лавров, - сказал по-английски высокий мужчина и спросил, на каком языке я предпочитаю говорить с ним. Я ответил, что по-французски, и вдруг почувствовал непреодолимое желание высказать Энгельсу свое глубокое уважение к нему. В то время я уже не был марксистом, но во мне улегся и мой воинствующий антимарксизм. И я мог оценить значение исторической личности, стоявшей передо мной у стола. - Гражданин Энгельс, позвольте русскому социалисту выразить чувство искреннего восхищения человеком, который был достойным другом великого Маркса и который до сих пор является духовным главой социалистического Интернационала... Лично я еще в годы ранней молодости читал вашу работу о положении английского рабочего класса **, и она произвела на меня сильнейшее впечатление, а с тех пор я, как и все социалисты в мире, с величайшим интересом прислушиваюсь к вашему мнению и знакомлюсь с каждой вашей новой вещью, как только она выходит... В вас я вижу живое продолжение, вижу воплощение Маркса... Высокий человек с маленькой головой засмеялся и остановил меня жестом руки: - Та-та-та, молодой товарищ... Полноте, к чему этот обмен любезностями между нами, социалистами? Нельзя ли попроще? У вас горло должно было пересохнуть от этого ораторского упражнения... Присаживайтесь-ка к столу и промочите его вот этой кружкой пива, - и Энгельс посадил меня рядом с собой. * Здесь и ниже отточие поставлено автором. Ред. ** Ф. Энгельс. "Положение рабочего класса в Англии". Ред. 71 Тем временем гости ушли, и мы остались вдвоем с Энгельсом, если не считать молодой женщины *, которая сидела у окна и, по-видимому, вся ушла в разборку писем, брошюр, книг, лежащих перед ней на круглом столике. Энгельс очень внимательно расспрашивал меня о сведениях, которые мы, русские социалисты, получаем из голодающей России, осведомлялся о планах "группы Лаврова", как он назвал нас, и, в общем, был очень любезен, за исключением некоторых поворотов разговора, когда он чересчур подчеркивал "истинную социалистическую деятельность Плеханова и его друзей" и противопоставлял ей "политический романтизм" их противников... - Нет, за исключением немногих лиц, вы, русские, еще слишком отстали в понимании общественной эволюции собственной страны. Для вас политическая экономия все еще абстрактная вещь, потому что до сих пор вы не были достаточно втянуты в водоворот промышленного развития, которое выбьет из вашей головы всякий отвлеченный взгляд на ход экономической жизни... Теперь это положение вещей меняется... Шестерня капитализма уже крепко врезалась местами в русскую экономику... Но вы в большинстве случаев не отказались еще от архаических понятий... Впрочем, повторяю, это не ваша вина: сознание отстает от бытия... Вдруг Энгельс быстро встал и воскликнул: - Да вот, я кое-что прочту вам из старой русской библиотеки Маркса... Большинство его русских книг я роздал в другие учреждения и людям, которые могут лучше пользоваться ими... Но некоторые вещи я оставил у себя... * - очевидно, Луизы Каутской. Ред. И дружески Энгельс попросил меня пройти с ним в соседнюю комнату. То было такое же светлое, такое же обширное помещение, - судя по длинным, приделанным к стене шкафам, библиотека. Энгельс по-прежнему быстро подошел к одной из полок, с мгновение поглядел на нее, сразу, не колеблясь, достал с нее в старом переплете книгу и показал ее мне: то было одно из первых изданий пушкинского "Евгения Онегина". 72 В аппарате моей, тогда хорошей, памяти словно кто-то нажал кнопку. Мне захотелось показать Энгельсу, что и мы, жертвы "политического романтизма", кое-что читали и кое-что знаем: - Дорогой гражданин, вы хотели, очевидно, что-то отсюда мне прочитать? Позвольте мне самому прочитать вам цитату, с которой вы собирались познакомить меня. Энгельс бросил искоса на меня дружелюбно-насмешливый взгляд: - Сделайте одолжение, - и Энгельс протянул мне книгу. Я сжал в руках томик и продекламировал наизусть: ...Читал Адама Смита И был глубокий эконом, То есть умел судить о том, Как государство богатеет, И отчего, и почему * Не нужно золота ему, Когда сырой ** продукт имеет. Его отец понять не мог *** И земли отдавал в залог. - Donnerwetter!.. Potztausend!..**** - воскликнул несколько раз по-немецки Энгельс. - Черт возьми, вы угадали... Верно, верно: эту именно цитату я и хотел прочитать вам. Но что навело вас на это? - Ассоциация идей. - Какая? - Вы хотели, очевидно, процитировать мне нечто, касающееся неизбежной отсталости русской мысли, вытекающей из отсталости русской жизни. Когда я увидел в ваших руках томик "Евгения Онегина", я сейчас же припомнил, что Маркс привел как раз эту цитату - и притом по-русски - в своей "Критике политической экономии": "Его отец понять не мог И земли отдавал в залог" 388, 73 чтобы показать, что идеи буржуазной политической экономии не могут быть применены к обществу, основанному на труде крепостных... * У Пушкина эта строка звучит так: "И чем живет, и почему". Ред. ** У Пушкина: "простой". Ред. *** У Пушкина: "Отец понять его не мог". Ред. **** - Черт возьми! Ред. Насмешливое выражение глаз у Энгельса сменилось совсем дружелюбным: - О, да вы очень внимательный читатель, гражданин Русанов... А когда вы читали "Критику"? Разговор перешел у нас на распространение идей Маркса в России, и я рассказал Энгельсу, как рано я лично, вследствие различных благоприятных обстоятельств, мог познакомиться с главнейшими сочинениями его знаменитого друга... Энгельс с большим интересом вслушивался в мой рассказ и перебил его лишь словами: - И, однако, вы не с Плехановым? Я чувствовал в этом вопросе известное раздражение. Я знал, что члены группы "Освобождение труда" 373 очень несочувственно говорили о "Кружке старых народовольцев" своим единомышленникам-марксистам на Западе и возбуждали в них большое недоверие к нам, как к утопистам и заговорщикам старого типа, целиком пропитанным мелкобуржуазными идеями. Я ответил Энгельсу в самых общих чертах и постарался, насколько мог, указать, в чем заключалось различие в наших взглядах. Разговор перешел снова на Россию и на ее современное положение. И скоро у нас с Энгельсом вышло разногласие в оценке какого-то факта русской экономической жизни. Едва подавляя, как мне показалось, чувство досады, Энгельс воскликнул: - Вы должны были бы прочитать по этому поводу статью некоего Сергеевского в "Vorwarts". Он довольно часто пишет в этой газете... Видимо, знающий человек... И он как раз говорит [то же], что говорю я... Вы не видали статей Сергеевского? Я испытывал чувство немалого замешательства, но вместе с тем и известного удовлетворения, и после минутного колебания сказал, признаюсь, не особенно храбро: - Видел... Даже сам их писал... Сергеевский из "Vorwarts" - это я. Это мой псевдоним, который я выбрал по совету Лаврова для некоторых своих вещей... 76 Энгельс разразился громким хохотом: - Право, не поймешь вас, русских: у вас, должно быть, в мозгу перегородки. Тот же самый человек совсем умен в одних вещах и... Энгельс на секунду остановился. - Не стесняйтесь, гражданин: совсем глуп в других. Не так ли? - улыбаясь, заметил я. - И ровно ничего не соображает в других вещах, казалось бы, относящихся, однако, к одной и той же области, - закончил Энгельс. Мне пришлось защищать Русанова от авторитета Сергеевского и указать Энгельсу на причину кажущегося противоречия между статьями Сергеевского и моей теперешней оценкой вопроса, из-за которого у нас вышло разногласие. Энгельс просто упустил из виду одно обстоятельство, которое заставляло меня иначе смотреть на предмет нашего спора. Дружески расставаясь со мной, Энгельс высказал сожаление, что у нас не состоялось свидания с Плехановым и Бебелем 385, и выразил надежду, что союз русских марксистов и народовольцев все же состоится на почве борьбы с голодом и оппозиции правительству. Он передал мне для Лаврова небольшое письмо о том же по-французски, конец которого, кокетничая своими действительно редкими филологическими способностями, он написал по-русски. Впервые опубликовано в книге: Русанов Н. С. В эмиграции. М., 1929 Печатается по тексту книги: Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969 А. М. ВОДЕН Из воспоминаний 390 БЕСЕДЫ С ЭНГЕЛЬСОМ К середине марта 1893 г. я заработал (уроками математики в Лозанне) столько денег, что мог осуществить свою давнюю мечту пожить в Лондоне. У меня была и вполне определенная цель: работа по истории английской философии, которую целесообразнее всего было окончить в Британском музее. Когда я попросил Г. В. Плеханова дать мне рекомендации, - и притом не только к лондонским русским, - он предложил мне дать письма не только к Степняку и Бернштейну, но и к самому Энгельсу 391. Поблагодарив за оказываемую мне честь, я попросил указаний, как мне лучше всего подготовиться к разговорам с Энгельсом; но Г. В. Плеханов немедленно приступил к examen rigorosum * по философии истории Маркса и по философии истории Гегеля; по субъективистам-народникам, настаивая на непридирчивом и сжатом изложении; по второму тому "Капитала", когда ассистентка - Вера Ивановна ** - возопила, что следует дать мне передышку; по Прудону (без использования "Нищеты философии"); наконец, по Фейербаху, Бауэру, Штирнеру, Тюбингенской школе 392, Штраусу и, как десерт, по всему Гегелю, причем выяснились некоторые разногласия в понимании отношения "Феноменологии" к "Логике". Вера Ивановна присутствовала на этом "всенощном бдении"; она приписала Георгию Валентиновичу намерение установить такую программу-минимум для русских марксистов вообще; но Георгий Валентинович считал это для тогдашнего времени утопией и по отношению к товарищам, имевшим в виду литературную деятельность. Георгий Валентинович считал хорошим предзнаменованием, что я невольно 78 переходил на немецкий язык; я выразил сомнение, чтобы на русском языке кто-либо когда-либо мыслил философски; но Вера Ивановна опровергла меня ироническим указанием не только на украинского мудреца Сковороду, но и на Флеровского-Берви. * - суровому экзамену. Ред. ** - Засулич. Ред. На следующий день Г. В. Плеханов дал мне письмо к Энгельсу * и напутствовал в путь-дорогу. Я настойчиво советовал Георгию Валентиновичу немедленно подготовить почву напечатанием в "Neue Zeit" резкой по существу, сжатой и сдержанной по тону статьи, в которой резюмировалась бы суть конфликта с народниками-субъективистами. Я считал очень существенным, во-первых, чтобы эта статья, появившись во время моего пребывания в Лондоне, поставила Энгельса лицом к лицу с фактом начавшейся полемики и побудила его высказаться; во-вторых, я имел основания ожидать, что кто-нибудь из русских марксистов заденет русских народников-субъективистов в немецкой печати, а тогда я предпочитал, чтобы это сделал именно Г. В. Плеханов, и притом сразу по существу; я уверял его, что такая статья немедленно распространилась бы в России и в оригинале, и во множестве переводов, и оказалась бы ферментом, что о ней был бы прочитан ряд рефератов в Петербурге... Г. В. Плеханов утверждал, что не стоит обращать внимания европейских читателей на русских народников-субъективистов. В этом нежелании Г. В. Плеханова вовремя, ясно и определенно взять на себя инициативу принципиального выступления против народничества в научном органе европейской социал-демократии я усматривал - и продолжаю усматривать - главную причину того, что не только мне, но и самому Плеханову при его свиданиях с Энгельсом во время Международного цюрихского конгресса и затем в Лондоне не удалось убедить Энгельса принципиально выступить против русских народников-субъективистов или хотя бы по конкретному поводу определенно высказаться против них в печати: ведь если сам Г. В. Плеханов не считал стоящим по существу дела ориентировать читателей "Neue Zeit" о своих методологических 79 разногласиях с народниками-субъективистами, то и Энгельс, с своей стороны, мог счесть не стоящим вмешаться в перебранку между русскими. * Г. В. Плеханов не сообщил мне, что именно он писал Энгельсу, так что я прочел это письмо только тогда, когда оно было показано мне в Институте К. Маркса и Ф. Энгельса за несколько дней до его напеча-тания в журнале "Под знаменем марксизма". (Прим. авт.) Кроме того, Г. В. Плеханов просил меня сделать для него в Британском музее побольше выписок из "Святого семейства". Мне он дал ряд чрезвычайно ценных советов относительно целесообразнейшего моего пребывания в Лондоне. В Лондоне я прежде всего очутился без денег: у меня вытащили кошелек, когда я, выйдя с вокзала Виктория, отдыхал в Гайд-парке. Это принудило меня сразу явиться в бюро "Free